Страница 83 из 90
Вот почему, отвечая в продолжение четырех лет полным молчанием на заявления сознательных клеветников, я с полною готовностью подробно отвечаю на ваш искренний запрос. Правда, запрос предложен духовенству в форме довольно обидной: зачем оно в большинстве благоволило к союзу русского народа, который есть преступное служение ненависти, злобе и убийствам? Выходит, что такая характеристика союза общепринятая, что мы погрешаем не тем, что не можем раскусить преступного и противохристианского значения союза, но участвуем в этом отвратительном деле сознательно. Николай Александрович, да стоило ли вам и отвечать одному из таких мерзавцев, который, нося священный сан и монашеский чин, участвует чуть не в шайке «Червонных валетов», или в компании грабителей Чайкина, или в Ашиновской банде.
Да, я член русского собрания с 1901 года, когда оно ещё не было на таком плохом счету у наших либералов, и с тех пор не встретил причин к выходу из него, а из Государственного Совета я выбыл, лишь только окончились мои обязанности по Синоду, задержавшие меня в Петербурге, как я и заявил, докладывая Синоду о своем согласии принять на себя такое звание — лишь на то время, пока меня будут удерживать вне своей епархии церковные обязанности.
[358]
[359]
На днях мои отношения к русскому союзу скрепились избранием меня в почетные председатели Почаевского союза русского народа, насчитывающего полтора миллиона членов.
Что же это за союз? Читающее общество, и печать, и вы, многоуважаемый Николай Александрович, ничего об этом не знаете, хотя, простите, изощряетесь в грозных прещениях[176]. Я вам отвечу. Это есть первое и единственное пока во всей России чисто народное, мужицкое, демократическое учреждение. Ведь все толки в печати, и в Думе, и в Государственном Совете, и на митингах, все сантименты и ламентации о народе — ведь это сплошное лицемерие. До народа у нас нет никому дела. Вся наша революция, и конституция, и четырехвостка[177], и все свободы — все это дело господское, господский спор, господская забава. «Оставьте этот спор славян между собою, домашний старый спор»[178], замените слово — славян, словом — господ или интеллигентов, — и двустишие Пушкина найдет себе полное применение ко всей нашей и политической и литературной жизни. Помните ещё четверостишие[179] в «Дневнике писателя» Достоевского:
Конституцию мы эту
Из Европы переймем,
Поведем Царя к ответу,
А народ опять скуем.
Не могу [не] припомнить ещё одной чрезвычайно искренней оговорки другого либерального поэта, за которую он впоследствии, вероятно, терпел укоры, как за бестактное нарушение партийной дисциплины; он смотрит на крестьян в церкви.
О чем воздыхают те жалкие люди?
……………………….
Покорностью дышат их впалые груди.
О как ненавистны вы мне.
Вот тут без лицемерия просказался русский либерал, и, конечно, все левые писатели и ораторы на думской или университетских трибунах в душе смакуют это четверостишие, да вслух‑то сказать его неудобно ввиду черносотенцев. Но к делу. Почаевский союз — это, собственно, архимандрит Виталий. Кто он? Он кандидат богословия
[359]
[360]
37 лет, бывший преподаватель духовной семинарии, принявший монашество ещё студентом, а теперь уже седьмой год трудящийся в Почаевской лавре в скромном звании заведующего типографией при 600 руб. доходу в год, в маленькой комнате без мебели; прошлым летом он прошел пешком около 900 верст с проповедью, да и дома в лавре всегда беседует с приходящими крестьянами, либо пишет статьи для «Листка», худой, почти чахоточный, никогда не смеющийся, но часто плачущий. Ещё в 1905 году я настойчиво приглашал его в ректоры нашей семинарии, на генеральское положение, но он отказался, а теперь он был бы архиереем, если б изъявил согласие оставить свой Почаев и свой союз. Что же его привлекает к этому учреждению «злобы и ненависти»? Честолюбие? Корыстолюбие? Как видите, нет. А что тянуло к этому союзу о. Иоанна Кронштадтского? — Вот вы упоминаете о пр. Серафиме Саровском, и П. Б. Струве упоминал о св. Филиппе и Ниле Сорском. Скажите откровенно, сомневаетесь ли вы в том, что все бы они оказались на стороне русского союза, если б жили в наше время? Ведь все они имели воззрения монархические, конфессиональные, все ревниво оберегали народ от иноверцев и иностранцев. А патриарх Ермоген? А Авраамий Палицын? Дионисий? Да и самое название черносотенцев откуда взято, как не от защитников Сергиевой лавры[180], прозванных так поляками в 1612 году?
Так вот отчего бы вашим корреспондентам, чем зарабатывать себе пропитание на гнусной клевете, не поинтересоваться тем загадочным явлением, что «разбойною шайкою» русского союза руководила такая личность, как архимандрит Виталий. Знаю, что газетная дисциплина строже служебной. Многие писатели рады исповедать Христа, но «бояхуся, да не от «сонмищ изгнани будут». Скажи слово, а тут двери покажут, останешься без заработка, а жена и дети есть просят, вспомнишь печальную, хотя и прекрасную повесть Тимковского «Жалованье», да и поневоле потянешь свою либеральную погудку, хотя и чувствуется, что врешь на каждом слове. Но тут‑то нужна была не оценка, а фактическое описание жизни союза.
Что он делал? Что делал о. Виталий? В 1906 году обличал революционеров и удерживал народ от поджогов;
[360]
[361]
в 1907 году закупал в Сибири хлеб для голодающей Волыни и тем понудил евреев не только прекратить быстро возраставшую нагонку цен на рожь, но и понизить цену на 18 коп. с пуда; в это же время все начали основывать союзные потребительные лавки и русские мастерские; в 1908 году он взялся за переселенческое дело, нахлопотал союзникам земель в Забайкалье и Приамурье; ещё раньше устроил в Почаеве юридическую консультацию по делам судебным, общества трезвости и проч.
Вот приезжайте к нам в лавру, приходите к её проповеднической кафедре, когда он под открытым небом с каменного амвона часа по три в день увещевает пятитысячную толпу народа. Посмотрите на эти лица, на эти взоры, с уверенностью и отрадой устремленные к своему единственному у нас печальнику, заступнику и учителю. Потом не скажете, что у нас союз ненависти и злобы, а напротив, единственный на Руси союз народной помощи, помощи нравственной, юридической, экономической… Но зачем там борются против еврейского полноправия, против вероисповедной свободы? Допустим на минуту, что это ошибка, минус на прекрасном здании народного дела, но за такой минус зачем же хулить самое дело? Ведь это все равно что г. Горький, в последних повестях устами своих героев отрицающий Христа только за то, чтоОн признавал Кесаря[181]. Может ли одобрить Горького даже анархист, если он только признает нравственные ценности? Но возвратимся к союзу. Что общего между ненавистью и ограничением прав? Ведь одни права имеют дворяне, другие — купцы, третьи — крестьяне, одни права имеют магистры, другие — кандидаты, третьи — кадеты[182], четвертые — семинаристы; одни права имеют русские, другие — татары, третьи — евреи.
Ведь вы же [не] толстовец? Не осуждаете ограничение прав преступникам? В таком случае
[361]
[362]
почитать ограничение прав евреев за проступок против морали вы можете лишь в том случае, если опровергнете взгляд на них, как на племя в общественной жизни вредное и в экономическом и в нравственном отношении.
Пусть твой Почаевский союз хороший, скажут мне: но каковы деятели столичных и других провинциальных секций? Не знаю, я в это дело не вникал, но ведь ко всякому крупному делу привязываются люди нечестные. Где их нет? И разве справедливо по ним судить о самом деле? Разве вы применяете такой способ оценки, напр., к университету, к кадетскому лидеру, к земству? Если в главари союза по местам попадали люди случайные, то иначе и быть не могло. Оскорбленный народ искал себе предводителей и сватал всякого, кто на это поддавался. Дело это было дело народное, а не предпринимателей. Так у нас и первых князей — варягов добывали при Гостомысле. Был ли выбор удачен? История об этом не взывает, а Ал. Толстой сомневается и представляет в своей поэме[183] основателей нашей государственности по меньшей мере тертыми калачами. И весьма возможно, что так и было: солидные люди больше дома сидят у себя, а начнешь себе искать начальника, так мудрено ли налететь на артиста? Дело заманчивое стоять во главе народа: «пойдем, когда зовут».