Страница 2 из 24
Вот сейчас говорят - все сотворено Господом. Да, только продукты тления не суть сотворенные, но являются результатом грехопадения - смерть едим, смертью и оканчиваем. А продукты этого соприкосновения со смертью - жизнь, только не для нас, а для растений. Господь даже это обращает к нашему благу. Нам же о смерти напоминает лишь запах животных отходов.
Оставь ты свои «почему», отче, ты ведь знаешь, хоть понаслышке, от. Алексия. Праведник! Молитвенность, исповедничество, постничество, любовь... Какой был человек! Я с ним в лагерях познакомился, да какой там познакомился - сошлись мы с ним, как две части одной разбитой вещи. Потомственный священник, потомственный! Что-то века до XIII он всех предков своих знал, все несли крест Христов. Наградной наперсный крест принимал он из рук самого императора-мученика. Страстотерпец и к руке у батюшки приложился - любил царь Николай благословение брать у простого, не столичного духовенства. А тот молодой еще, да стушевался, ну, на колени перед императором! А может, душа почувствовала, что рядом с мучеником обретается.
Так вот, пришел Алексий из лагерей. Казалось все - и судимость сняли, и времена полегче, хоть как-то люди жить стали, а не бороться. ан, нет - не принимают его на епархии. Мой сразу сказал: «Не возьму, своих проблем хватает», - правда дал денег на первое время. Другие же ходят кругами: ни да, ни нет. И вот один архиерей стал с ним разговаривать. Долго они сидели, часа два, если не Польше. Я ждал Алексия в приемной, а приемная - коридор, ни табурета, ни лавочки, ноги-то у меня слабые, извелся весь. Не знаю, о чем уж шел у них разговор, но вышел он - как говорится, никакой. Была бы кровь, наверное, был бы красным. Я Алексия таким не видел, даже в лагерях. «Что такое, - спрашиваю, - что ты разошелся?». А он и отвечает, лучше б уж молчал, право слово, до сих пор его слова сверлят мозг: «Я ему говорю, простите, дескать, великодушно владыко, а Страшного суда не боитесь? А он мне: «То ли будет, толи нет, а пожить и тут хочется!»».
Но я не к тому, отче, я к тому, что через пол часа, час отошел отец Алексий, и по-прежнему перебирал свои четки в руках. Мню, что молитва была в том числе, и за сомневающегося архиерея. Алексий больше к этой теме не возвращался, а я - не спрашивал. Все вместе, бывшие лагерники, мы помогали ему, как кто мог. Где-то в середине шестидесятых он таки устроился на епархию Хотя и тут ему пришлось на приходе претерпел негаразды, да ты и сам это знаешь.1 И все же батюшка служил без всяких «почему». Не наше это дело - «почему» выпытывать. Если бы лошадь, вол, а теперь - машина, спрашивали «почему», вряд ли бы что-то с места сдвинулось. Человек богообразен, не машина и не животное. Но эти «почему» и его могут низвести до ада!»|
Старец - молился, я молчал. А что можно было сказать - даже чтоб просто «переварить» услышанное необходимо было время.
Истина и человеческие мудрования.
Молчание затянулось. Старец, закрыв глаза, шептал молитвы, перебирая четки. Я уже готов был и удалиться, но по опыту знал, что отец Антоний отнюдь не в дреме, а просто мне дает время для раздумий и молится, молится и о моем вразумлении.
«Видишь ли, дорогой отец Александр, - не открывая глаз, продолжил отец Антоний, - самое трудное для человека - это восприятие истины. Человеку проще принять какую-то точку зрения, или просто обсудить ее, обговорить, но только, если в ней заложен элемент человеческого же заблуждения. Ко мне тут довольно часто приходят и артисты, и ученые. Пытаясь говорить об Евангелии, они вначале переводят разговор на сравнения с изобретениями человеков - кораном, буддистскими писаниями, и только тогда разговор начинается, вроде бы как о Евангелии. Вначале желание низведения Истины до человеческих мудрствований, а потом - разговор. И оно-то понятно - как можно обсуждать Истину?! Истина требует, или призывает к поступкам в соответствии с Собой, соответствующим Себе. А вот тут и возникают все основные трудности для нас. Поговорить-то мы можем, а вот исполнять - с этим уже сложнее. Вот и придумываются теории о том, что все религии, философские течения, это как луг с разными цветами. Все должны существовать, все украшают жизнь, без этого многообразия мир обнищает.
Хитрый пример, и возразить сразу что-то трудно. Но может эти цветы не пример воплощения человеческих суемудрений, может это пример просиявших праведников к святой Истине подвизавшихся, как мыслишь? Тогда понятно становится и другое - почему при уничтожении цветов и трав, луг сразу зарастает сорняками. И не победой какой-нибудь, а все ядовитыми колючками!
Ревность, тобою высказываемая, нужна только в деле спасения; своего, если речь ведем о мирянине, и паствы, если говорим о пастыре. Я тебя понимаю, увы, все не так, как нам бы хотелось. Но подойди с другой стороны - вот Ветхозаветная Церковь. Казалось бы, и дух Истины в последнее время там отсутствовал, чего стоят одни только учения саддукейские2?! Ан нет! Для Христа все возможно и Он оживотворяет мертвое. Но не приняв Его, оживший было мертвец опять почил...
Впрочем... - старец как-то вдруг встрепенулся, - Нет, иудаизм почил только духовно, а так не почил, он переродился едва ли не в сатанизм! Большая беда православным будет от него. И от него и от мусульманства. Это как две ноги грядущего антихриста, сейчас они вроде бы, как и спорят, порой даже дерутся. Но когда ребенок учится ходить - тоже нога за ногу заплетается, хотя этот страшный демон уже не дитя.
Вот его ноги - иудаизм и мусульманство на глазах всего мира перечат друг другу, но это они только нас вводят в заблуждение. И ты смотри, отче, как хитро враг действует - иудаизм проповедует свободу, полную свободу от заповедей Божьих, правда не для самих иудо-евреев, а для нас всех, гоев, выходцев из язычников. А мусульманство - наоборот, кажущиеся строгости, законы и о морали что-то там говорят... Но ждут они одного и того же, и с приходом антихристовым быстро между собой договорятся. Да, тяжко вам будет, а я не доживу..
Детей жалко... Они, рожденные в похоти, без благословения и воцерковления, суть - каиниты. Сколько их пойдет на удовлетворение низменных потреб приспешников антихристовых! Вначале они будут использовать для утехи своей их тела, но дойдет дело и до блюд из них. Впрочем, и сейчас крещеные младенцы православные закалываются для жутких обрядов.
Как спасаться.
Антихрист же и слуги его будут собирательны во всех своих негодных делах. Нет такого греха на земле, кроме Богоубийства, который бы они не повторили - все будет! В том числе - и поедание себе подобных. Все будет, все.
Труднее сказать чего не будет, какая только мерзость не будет ними производиться. Что поделаешь - дыхание ада... Все греховные поступки, творимые Заблудшими людьми на протяжении семи тысяч лет, все будут воспроизведены за 3,5 года правления антихриста. Все! И это будет делаться не только по тому, что сын греха есть воплощенный грех, но и чтобы увлечь всех, у кого хоть какая-то в душе червоточина есть. Есть то, за что хоть как-то можно зацепить, и зацепится, дабы увлечь в омут ада. Только тот, кто сейчас в пустыне, он и сможет спастись.
Да ты не смотри так удивленно, отче! - старец приоткрыл глаза, - Речь не о песках, а о пустыне! А пустыня она для каждого может быть в разном месте. Но для всех она в состоянии души.. Помнишь того монаха, который обижался на братию, входил в гнев и покидал очередной монастырь? Но, даже обретя полное отшельничество, он не перестал гневаться, теперь уже на вещи. Поэтому я и говорю, что обрести пустыню можно и в лесу, и в большом городе, а можно не иметь ее и в настоящей пустыне. Но без обретения пустыни - не спастись!
Хотя и понятно, что вернулся наш монах не в город, а в монастырь. Город - не лучшее место для спасения даже для мирянина, а уж для монаха тем паче. А большой город и для жизни не годится - растлевает, ибо исполнен соблазна, нечистот и духовных, и телесных. Где гордыня взлелеяла дерзкую мысль построить башню до небес? В самом большом городе того времени, Вавилоне. Где растление дошло до такого безумия, что переполнило чашу терпения Господа? В двух больших городах, Содоме и Гоморре.