Страница 15 из 22
стоял он на пороге, всматриваясь в дорогу,
по которой сын ушел от него! Он надеялся и
ждал. И вот, наконец, день, когда его надежда
исполнилась! Он видит своего сына, который
покинул его богато разодетый, украшенный
драгоценностями, ни разу не оглянувшись на
дом своего детства, потому что все его
помыслы и чувства были в неизведанном,
манящем будущем; сейчас отец видит его
нищим, в лохмотьях, совершенно подавленным
бременем прошлого, которого он стыдится; и
без будущего... как-то встретит его отец? Отче,
я согрешил... Но отец не позволяет ему
отречься от сыновства, он как бы говорит ему:
"Вернувшись домой, ты вернул мне жизнь;
когда ты пытался убить меня, ты убил себя
самого; теперь, когда я вновь ожил для тебя,
ты тоже вернулся к жизни!" И обернувшись к
слугам, отец дает распоряжение: Принести
лучшую одежду и оденьте его, и дайте
перстень на руку его и обувь на ноги...
Многие переводы, в том
числе русский, гласят "лучшую одежду",
но в греческом и в славянском тексте
говорится о "первой одежде".
Разумеется, "первая одежда" могла быть
лучшей в доме, но разве не более вероятно,
что отец сказал слугам: "Пойдите и
найдите ту одежду, которую мой сын носил в
день, когда он ушел, ту, что он бросил на
пороге, облекшись в ризу измены"? Если ему
принесут лучшую одежду, бедняга будет
чувствовать себя неуютно, словно ряженый; у
него будет ощущение, что он не дома, а в
гостях, и его принимают со всеми
приличествующими гостеприимству знаками
внимания и почета. В уютном домашнем кругу
не надевают лучшую одежду. По контексту
вернее думать, что отец посылает за одеждой,
которую сын сбросил, а отец поднял, сложил и
бережно спрягал, как Исаак хранил одежду,
принесенную братьями Иосифа, - разноцветную
одежду, испачканную, как он считал, кровью
погибшего сына. Так и здесь, юноша
сбрасывает свои лохмотья и снова надевает
знакомую одежду, чуть поношенную, - она ему
впору, по росту, уютна, она ему привычна. Он
озирается: годы распутства, обмана и
неверности, проведенные вне отчего дома,
кажутся кошмаром, - словно их и не было вовсе.
Он здесь, дома, как будто никуда и не
отлучался; на нем одежда, к которой он
привык. Отец рядом, только немного постарел,
да морщины стали глубже. Вот и слуги, как
всегда, почтительны и смотрят на него
счастливыми глазами. "Он снова с нами, а
мы думали, что он ушел навсегда; он вернулся
к жизни, а мы боялись, что причинив
смертельное горе отцу, он погубил свою
бессмертную душу, уничтожил свою жизнь!"
Это возвращение изгладило
пропасть, отрезавшую его от отчего дома.
Отец идет и дальше - он вручает ему перстень,
который не просто обычное кольцо. В
древности, когда люди не умели писать, любой
документ заверялся перстнем с печатью. Дать
кому-то свой перстень означало отдать в его
руки свою жизнь, свое имение, семью и честь -
все. Вспомните Даниила в Вавилоне, Иосифа в
Египте: дарованием перстня со своей руки
передают им царь и фараон власть управлять
от их имени. Подумайте об обмене
обручальными кольцами; этот обмен как бы
говорит: "Я верю в тебя и полностью вверяю
себя в твои руки. Все, что у меня есть, все,
что я есть, безраздельно принадлежит тебе".
У Кьеркегора есть такие слова: "Когда я
говорю - моя страна, моя невеста, это
означает, что не я обладаю ими, но что я
всецело принадлежу им".
В притче приведен и другой
пример этой отдачи самого себя. Сын
потребовал половину богатства своего отца,
пожелал обладать тем, что получил бы после
его смерти, - и ему-то отец сейчас доверяется.
Почему? Просто потому, что тот вернулся
домой. Отец не просит отчета в том, что сын
делал на стране далече. Он не говорит: "Когда
ты мне все расскажешь о себе, я посмотрю,
стоит ли доверять тебе". Он не говорит,
как постоянно, прямо или косвенно, делаем мы,
когда к нам приходит кто-то, с кем у нас была
ссора: "Что же, я возьму тебя на испытание;
попробуем восстановить нашу дружбу, но если
я увижу твою неверность, все твое прошлое
припомнится, и я прогоню тебя, потому что
прошлое будет свидетельствовать против
тебя, явно доказывая твою постоянную
неверность". Отец ничего не спрашивает.
Он не говорит: "Посмотрим". Он как бы
подразумевает: "Ты вернулся. Постараемся
вместе загладить ужас твоего отсутствия.
Видишь, одежда, которая на тебе, говорит о
том, что ничего не произошло. Ты такой же,
каким был до ухода. Перстень, который я
вручил тебе, служит доказательством, что я
не питаю сомнений на твой счет. Все
принадлежит тебе, потому что ты мой сын".
И он одевает обувь на ноги его, чтобы, как
пишет в Послании к ефесянам апостол Павел,
они были обуты в готовности
благовествовать мир.
Для пира закалывают
откормленного тельца; этот пир - пир
Воскресения, уже пир жизни вечной, трапеза
Агнца, пир Царствия. Сын, который был мертв,
ожил; он, потерявшийся в земле чуждой, в
безвидной пустыне, как говорится в начале
книги Бытия, вернулся домой. Отныне сын в
Царстве, потому что Царство это - Царство
Любви, Царство Отца, Который любит его,
спасает, восстанавливает и возвращает к
жизни.
Но тут появляется старший
сын. Он всегда был хорошим работником в доме
отца, и жизнь его безупречна. Но он так и не
понял, что главное в отношениях отцовства и
сыновства - не работа, а сердце, не долг, а
любовь. Он во всем был верен; но отец у него
был, сам он был сыном - только внешне. И брата
у него не было. Прислушайтесь к тому, что он
говорит отцу. Услышав пение и ликование, он
подзывает слугу и спрашивает, что все это
значит, А слуга отвечает: Брат твой пришел,
и отец твой заколол откормленною теленка,
потому что принял его здоровым. Старший
сын осердился и не хотел войти. Отец
выходит звать его, но тот говорит: Вот, я
столько лет служу тебе (слово "служить"
по-гречески и по-латински сильное слово, оно
означает рабскую обязанность выполнять
всякого рода неприятную работу) и никогда
не преступал приказания твоего... Он
мыслит только в категориях приказаний и
преступлений; он никогда не уловил за
словами - содержания, в голосе - сердечности,
теплоты совместной жизни, в которой и у него
и у отца своя роль, - для него все это
сводилось к приказаниям и обязанностям,
которые он никогда не нарушал. Но ты, -
продолжает он, - никогда не дал мне и
козленка, чтобы мне повеселиться с друзьями
моими; а когда этот сын твой, растративший
имение свое с блудницами, пришел, ты заколол
для него откормленного теленка. Обратите
внимание, что он говорит "сын твой", а
не "брат мой": он не желает иметь ничего
общего с этим братом. Я знал подобную семью:
отец души не чаял в дочери, а сына считал
своим несчастьем; он всегда говорил жене:
"моя дочь", но "твой сын".
Итак, перед нами ситуация
"сын твой". Если бы блудный был "брат
мой", все было бы иное: он не преступал бы
приказаний отца, но и не получил бы
откормленного теленка. Как же отвечает отец?
Сын мой! ты всегда со мною, и все мое твое.
Отец считает его своим сыном. Да, он сын ему,
они всегда вместе, рядом. Для сына же не так:
они в полном согласии - а это не одно и то же.
У них нет общей жизни, хотя нет и разделения,
- они живут вместе, но без единства и глубины.
(Все Мое Твое - слова из молитвы Христа
Отцу перед предательством.) А о том
надобно было радоваться и веселиться, -
продолжает отец, - что брат твой сей был
мертв и ожил; пропадал и нашелся.
Итак, путь ведет из глубин
греха в отчий дом. Вот что предстоит нам,
когда мы решаемся не зависеть больше от
общественного мнения и избрать критерием
поведения суд Божий, звучащий в голосе
совести, открывающийся в Писании, явленный
в личности Того, Кто есть Путь, Истина и
Жизнь. Как только мы соглашаемся, чтобы Бог
и совесть были нашим единственным судьей,
пелена спадает с наших глаз; мы становимся
способны видеть и понимаем, что такое грех:
действие, отрицающее личную реальность
Бога и тех, кто нас окружает, сводящее их до
положения предметов, которые существуют
лишь постольку, поскольку мы можем
пользоваться ими без ограничений. Осознав
это, мы можем вернуться в себя, освободиться
от всего, что крепко держит нас, словно в
плену, можем войти в себя и очутиться лицом
к лицу с блаженством, которое для этого
юноши представляло его детство, время,
когда он еще жил в отчем доме.