Донских О.А.

Второй способ решения проблемы — уход, предлагаемый Нилом. Это не противодействие власти, а индифферентность к ней. Но дело в том, что индифферентность в реальности означает исключение личности из властеотношений. Ведь истинная власть властна только пока она абсолютна. А абсолютность исключает свободу отношения. Если человек признает власть по своей воле, он сохраняет возможность ее непризнания. Но в этом случае слишком очевидна опасность анархии. Ни Нил, ни Гоголь, ни веховцы не выступают за анархию, но признать власть общества как абсолютную не могут, поскольку в этом случае человек лишается свободы и, соответственно, цельности. Остается одно: подвластный человек должен полюбить властвующего, а властвующий — подвластного. Эта идея, на первый взгляд, кажется странной, но в действительности, если мы хотим сохранить свободу личности, мы обязаны признать, что это — единственно возможное решение. Власть обеспечивает целостность общества. Любовь также обеспечивает эту целостность. Но власть при этом покушается на целостность личности, тогда как любовь нет. Власть заведомо иерархична, тогда как любовь предполагает отношения равные. Власть сама по себе не налагает никаких обязательств на властвующего, любовь налагает. Любовь исключает предполагаемое властью безусловное отчуждение “я”.

Конечно, единство на основе любви не является по содержанию тем единством, которое возникает на основе власти, хотя бы внешне это выглядело одинаково. Когда подчинение строится на основе любви, возникают псевдовластные отношения, поскольку “я” подвластного и “я” властвующего не субординированы, как это происходит в истинновластных отношениях. Нил Сорский, например, считает, что его единство с учениками, его учительство строится на основе любви. Он пишет: “И аще кто любовию духовной прилепляется мне...” [27] Отсюда и представленная Гоголем идея, что монарх должен сделаться “одна любовь”, в то время как навстречу ему чиновники устремляют поток народной любви. Отсюда и славянофильский идеал монархии. Нельзя любить принцип. Закон можно уважать, но не любить. Право — это принцип, монарх — лицо. Право уважается, монарх может быть любим.

В этом ключе и расшифровывается хомяковское определение самодержавия как государственности безгосударственного народа.

Иосиф и партийные интеллигенты понимали, что такой идеал не может служить основой государственного строительства. Для Иосифа неприемлемо государственное строительство на основе необязательных отношений, а отношения любви именно таковы.

В случае же с интеллигенцией ситуация еще интереснее: идея любви по крайней мере по двум причинам подрывает принцип существования ее самой. Интеллигенция в России сформировалась как социальная группа, жестко объединенная идеей негативного отношения к существующей государственной власти. Даже великие реформы 60-х годов принимались в штыки. Соответственно, полюбить существующую власть интеллигенция могла только в страшном сне. Идея любви связана с идеей свободы, вольности. Это Белинский понимает великолепно. Из этого следует, что положить любовь в основу общественных отношений — значит отказаться от идеала права. Принять идеал Гоголя — это подорвать основу своего существования как интеллигента — передового человека с благородным сердцем, перечеркнуть свою жизнь. И здесь ожесточение вполне понятно. Академическим разбором не ограничишься. С “Вехами” та же история. С точки зрения оппонентов, авторы “Вех” обсуждают то, что нельзя обсуждать. Во имя абсолютной личности авторы покусились на идею абсолютности власти. А признание свободы личности устраняет смысл существования людей, которые создают партии с целью изменения структуры государства ради того, чтобы личность стала свободной. Партийная интеллигенции во главе с П. Н. Милюковым отчаянно борется за выживание.

Теперь зададим вопрос: могла ли восторжествовать вторая сторона? Совершенно невозможно, хотя бы по той причине, что, исключив себя из властеотношений, Нил, Гоголь и веховцы тем самым поставили себя вне организаций, вне командной борьбы [28].

И последнее. Судя по словам Белинского, приведенным выше, он очень ценит волю, без которой сердце чахнет и гибнет. Искренен он здесь? Несомненно. Выступает ли он здесь как цельная личность? Разумеется, нет.

Он боится, что личность откажется быть гражданкой, и надевает на нее мундир. С оговоркой, что снимет его в будущем царстве свободы. Но это царство несколько позже с полным уважением к великому критику стали строить большевики, и мундир ему пришлось бы снять, независимо от того, что это было бы против его воли, от которой он сам отказался.

Мельбурн, Австралия

(Australian Slavonic and East European Studies)

Церковь и время, № 2 (15) 2001

[1] По этому поводу очень определенно высказался А. В. Карташев, указавший на необъективность оценок историков, в первую очередь светских не в пользу Иосифа (см.: А. В. Карташев. Очерки по истории русской Церкви. М., 1993. Т. 1. С. 396), особенно в интеллигентской среде второй половины XIX в. А. В. Первушин резко, несправедливо и антиисторично критикует Карташева в статье “Размышления о Ниле Сорском” (Вестник Русского христианского движения, № 128, 1979. С. 1—11), но никак не опровергает тезиса о каноничности позиций как Нила, так и Иосифа.

[2] Г. П. Федотов. Трагедия древнерусской святости: Россия, Европа и мы. Париж, 1973. С. 103. Несколько иначе картина представлена у Карташева, который говорит о том, что “идеологическая школа "нестяжательского" меньшинства уснула”, а защищали ее позже люди для русского монашества случайные, вроде Вассиана и Максима Грека. Независимо от оценок характера противостояния двух идеологий, одно остается несомненным: если в конце XV — начале XVI в. были два каноничных и необходимых для нормального развития Церкви духовных течения, то к середине — концу XVI в, одно практически исчезает.

[3] По Гоголю, монарх должен “сделаться весь одна любовь”, и его “полномощная власть” должна быть выше закона, должна смягчать закон. В свою очередь, снизу вверх устремляется другой поток любви, которая “должна быть передаваема по начальству, и всякий начальник, как только заметит ее устремленье к себе, должен в ту же минуту обращать ее к постановленному над ним высшему начальнику, чтобы таким образом добралась она до своего законного источника, и передал бы ее торжественно в виду всех всеми любимый царь самому Богу” (Н.В. Гоголь. Полн. собр. соч. Изд-во АН СССР. Т. 8. С. 255, 366).

[4] М. О. Гершензон, Н. А. Бердяев, С. Н. Булгаков, А. С. Изгоев, Б. А Кистяковский, П. Б. Струве, С. Л. Франк.

[5] Косвенным подтверждением правомерности такого сопоставления может служить выражение С. Франка: “Всероссийский духовный монастырь, который образует русская интеллигенция” (“Этика нигилизма”. Соч. М., 1990. С. 105). Кроме того важно отметить, что, по объяснимому недоразумению, интеллигенция связывала свои симпатии с Нилом, а не с Иосифом, тогда как последний представлялся в качестве раболепного слуги самодержавия и т.п.

[6] Слово “интеллигенция” употребляется здесь не в самом общем смысле — “образованная часть общества”, а в историко-социологическом — для обозначения специфической общественной группы, сформировавшейся в середине XIX в. и доминировавшей в духовной жизни России. Ни Чаадаев, ни Достоевский, ни Вл. Соловьев, ни Лев Толстой не являются в этом смысле “интеллигентами”, поскольку были слишком самостоятельны, чтобы играть по законам группы. А вот Белинский, Писарев, Чернышевский — истинные интеллигенты.

[7] Возражая Пушкину на его “О, люди! Все похожи вы на прародительницу Еву…”, Белинский читает ему мораль: �

Зло скрывается не в человеке, но в обществе” (Избр. статьи. М., 1978. С. 162).

[8] Перевод: “Где они, говорящие, что нельзя осуждать ни еретика, ни вероотступника. Ведь очевидно, что следует не только осуждать, но предавать жестоким казням...” (Цит. по: Слово об осуждении еретиков Иосифа Волоцкого. В: Памятники литературы Древней Руси. Конец XV — первая половина XVI в. М., 1984. Подготовка текста “Слова” и комментарии Я. С. Лурье, перевод А. А. Алексеева. С. 334, пер. С. 335).

[9] Ответ кирилловских старцев на послание Иосифа Волоцкого об осуждении еретиков. В: Памятники литературы Древней Руси. Конец XV — первая половина XVI века. М., 1984. Подготовка текста и комментарии Н А. Казаковой. С. 358.