Страница 2 из 2
Сашенька жевал хлебный мякиш и смотрел серьезными серыми глазками на маму, как будто понимая, отчего она плачет и что она шепчет, стоя на полу на коленях.
Осколки на постели
Спасаясь от бомбежек, мама уехала из Орла с сыном Сашей, со своей мамой Марией и сестрой Марусей в какую-то деревеньку. Поселились в доме близ железной дороги; но железную дорогу стали каждую ночь бомбить, и они уходили ночевать в дальний конец деревни, к оврагу, надеясь, что этот конец бомбить не будут.
Спали на полу на гнилой соломе вокруг корыта с объедками и пойлом для скота.
Утром вставали и возвращались к железной дороге в свой постоянный дом.
Немцы бомбили железную дорогу пять ночей подряд. Бомбили ночами, прячась в темноте от зениток.
Наконец, бомбежки прекратились, и мамина сестра Маруся стала уговаривать всех не уходить больше на ночь в избу над оврагом, а ночевать в доме у железной дороги. Мама же моя никак не соглашалась, словно ее кто удерживал.
— Да ведь больше не прилетают! — убеждала сестра Маруся. — Отбомбились за пять ночей-то...
— Нет, нет! — в страхе отвечала мама, приживая к груди Сашу.
Ночью снова налетели бомбардировщики.
А утром, когда пришли с ночлега в дом своего постоянного жительства, увидели, что в него попала осколочная бомба и кровать моей мамы вся пробита крупными тяжелыми осколками...
— Бог удержал тебя, а ты удержала нас, — сказала маме ее сестра Маруся.
Все притихли и стали осенять себя крестным знамением.
Фон рик
Отступая, немцы захватывали и уводили с собой — пешком и на повозках — множество мирных жителей. Увели и мою маму с Сашей на руках, с маленькими племянницами Ларисой и Галей. Маму хотели угнать в Германию, но не стали, видя, что она с тремя младенцами.
Мама чем-то поранила пальцы, и у нее началась флегмона, гнойное воспаление. Болезнь была опасная — ей могли отнять пальцы, руку, и она могла даже умереть. У нее поднималась температура, и она уже теряла сознание.
В то время ее и троих деток, жавшихся к ней, заметил некий человек, точно посланный Богом. Это был немецкий профессор, доктор фон Рик. Высокого роста, широкоплечий, красивый, он остановился около нашей мамы и с грустью и с состраданием смотрел на нее и на деток. Взгляд его упал на ее руку. Он осмотрел ее и велел немедленно ложиться на операцию.
— Следуйте за мной в операционную, — сказал он. — Промедление грозит смертью.
Это происходило где-то в лесу. Она помнит только, что лежала на операционном столе в каком-то подвальном помещении, может быть, в землянке.
Профессор вскрыл воспаленные пальцы и очистил их от гноя. Медицинская сестра накладывала на пальцы повязки, а доктор говорил о том, что больной после операции требуется постельный режим и усиленное питание.
Он дал маме для восстановления сил горсть леденцов-таблеток.
— Спасибо, доктор, — слабым голосом поблагодарила она. — Если можно, я отнесу это деткам...
— Нет, нет, это вам! — возразил профессор.
— Спасибо, доктор. Только я лучше деткам... Доктор удивленно посмотрел на нее. Ведь ей после операции нужно было поддержать свой организм...
Еще больше поразило его то, что она отказалась лежать и сразу с операционного стола заторопилась к детям.
— Куда вы? Вам пока нельзя. Опасно... — говорил он, видя, как она, встав, чуть не упала. — Впрочем, — добавил он тихо и печально, — как хотите... Я понимаю: дети. У меня на фронте погиб... сын...
Он отвернулся.
Мама, постояв несколько, тихо вышла, сопровождаемая медсестрой.
Она увидела одиноко стоявшего Сашеньку, ожидавшего ее.
— Мамочка! — обрадовался он, и обхватил ее, и прижался лицом к ней. — Я так боялся за тебя... Я бы ждал тебя здесь всегда, всю жизнь...
Так Бог спас маму через доброго человека.
Белые шрамы вдоль пальцев остались у нее на всю жизнь.
Царь голод
После войны голод был. Люди умирали прямо на улице; тела их подбирали и увозили на санках.
В эту пору жил уже и голодал и я. Нас у родителей тогда было двое: Саша и я; но кормили они также племянниц: Ларису, Галину, Валентину...
Одна из племянниц, Валя, совсем обессилела и слегла. От голода у нее отекли ноги. Она умирала.
Безжалостный Царь Голод забрал бы ее от нас, если бы не наш папа.
Однажды он принес... яичко!
Да, да — самое настоящее куриное сырое яичко!
Это было чудо. За яичко тогда люди отдавали все свои драгоценности, золотые украшения, меховые одежды...
Этим яичком папа выходил Валю. Он давал ей пить яичко по капле с кончика чайной ложечки. Человеку, который долго голодал, нельзя давать сразу много пищи — от этого он может умереть. Поэтому папа скармливал драгоценное яичко по капле.
И Валя ожила, к ней стали возвращаться силы!
Сильнее Царя Голода оказалось чудесное яичко, посланное Богом через нашего папу...
Донный лед
1
После войны мы жили в городе Луцке на берегу реки Стырь. Нас у родителей было уже трое: Саша, я и совсем маленькая Аллочка.
В Луцке с нашим папой случилась беда.
Дело было, кажется, в марте. Снег уже стаял, а земля все еще была скована морозом.
Папа выпил с товарищем водки, захмелел и, заметив велосипед, приставленный кем-то к крыльцу магазина, сказал товарищу:
— Хочешь, покажу, как я катаюсь на велосипеде?
И только он сел на чужой велосипед, чтобы прокатиться, как из магазина выбежал владелец велосипеда, поляк, и закричал:
— Держите его, держите! Он угнал мой велосипед! Тут и милиционер подвернулся, в свисток засвистел. Как ни доказывал папа и его товарищ, что это была не кража, а всего лишь безрассудство, мальчишество, поляк с милиционером слышать ничего не хотели.
— Под суд его, под суд! — возмущенно требовал поляк.
И милиционер повел нашего папу в отделение милиции.
А дело по тогдашним временам было нешуточное. Только что вышел указ, по которому даже за мелкое хищение суд давал двадцать пять лет тюрьмы.
Услышав, что папа оказался в заключении и его ждет следствие, суд и тюрьма, мама всплеснула руками: "Боже милостивый!" — и в чем была — в платье да в кофточке — бросилась к двери. Да тотчас кинулась назад к нам, притихшим, почуявшим неладное. И снова метнулась, как птица, к двери...
Так и побежала раздетая, думая только лишь о том, что надо во что бы то ни стало вызволить бедную, неразумную головушку, вызволить немедленно... Кто еще поможет ему, кроме нее?
Идти нужно было за речку. На берегу на миг остановилась. Страх охватил: выдержит ли лед?.. Перекрестилась и, надеясь на Бога, пошла-побежала по льду.
И уже прошла середину реки, как лед под ней провалился...
Душа ее прянула тогда к нам, к детям, и в следующее мгновение — в темницу к папе.
— Господи! — только и успела вымолвить она, уже уйдя под воду по подбородок, — и в этот миг ступни ее уперлись во что-то твердое!!
Это было не дно, дна ей тут было не достать — она знала, так как плавала тут летом!
Придерживаясь руками за края льда, она стала звать на помощь.
Из домика на берегу выбежал лодочник. Он подсунул к ней длинную доску, вытащил маму из реки и привел ее в свой домик.
Волосы ее на морозе успели превратиться в сосульки.
— Ну, матушка, Бог тебя спас, — говорил лодочник. — В донный лед ты ногами уперлась... Бывает, старый лед тонет и в глубине держится. Вот чудо-то какое...
Отжав одежду и едва обсохнув, мама набросила на плечи предложенное лодочником пальтецо и... помчалась-полетела вызволять своего любимого Женюшку, нашего папочку...
2
Вызволение оказалось делом нелегким, долгим. Изо дня в день мама обивала пороги разных казенных домов, просила, умоляла отпустить отца-кормильца троих детей...
И Бог смилостивился и послал ей союзника и помощника в лице... того самого поляка, который отдал папу под суд!
Услышав, что по его вине трое детей остались без кормильца, пан поляк побледнел и в страхе воскликнул:
— Матерь Божия! Что я натворил!
Он тотчас поспешил в милицию, чтобы забрать свое заявление. Заявление ему не отдавали, а он просил и просил со слезами на глазах:
— Умоляю, отпустите этого несчастного человека! Я был немилосерден к нему — и теперь Бог не помилует и меня...
В эти дни мама часто оставляла нас дома одних: сама бегала то с передачками к бедному папочке, то по казенным домам.
Когда мы оставались одни, к окнам нашего дома подходил пан поляк. Он просовывал нам в форточку то кольцо колбаски, то пирожки, то кулечек карамелек. Мы стояли у подоконника и ели, а он смотрел снаружи на нас, и по щекам его катились слезы.
— Ах, что я натворил! — все повторял он, сокрушенно качая головой. — Простите меня, детки — тогда, может, и Бог простит меня...
Наверно, наши младенческие сердца простили этого доброго человека. Бог смилостивился и над ним, и над всеми нами — смягчил сердца следователей, и папу отпустили.