Страница 9 из 117
Столь безрадостное восприятие смерти было бы невозможно, если бы Гомер верил в будущие жизни и перевоплощения… Опять же, если бы Гомер был причастен к кармическим воззрениям, в «Илиаде» не мог бы появиться знаменитый и печальный эпизод, согласно которому Зевс определяет судьбы людей посредством слепого жребия.
Боги судили всесильные нам, человекам несчастным,
Жить на земле в огорчениях: боги одни беспечальны.
Две глубокие урны лежат перед прагом Зевеса,
Полны даров: счастливых одна и несчастных другая.
Смертный, которому их посылает, смесивши, Кронион,
В жизни своей переменно и горесть находит и радость:
Тот же кому он несчастных пошлет – поношению предан
(Илиада 24,525-531)
Это - просто жребий, и не более того: «Выбор содержимого этих урн не имеет ничего общего со справедливостью: любая мораль была бы здесь ложной. Ибо в «Илиаде» героизм не приносит счастья… Боги «Илиады» прежде всего озабочены защитой своего достоинства… Трудно найти в «Илиаде» свидетельства того, что Зевс озабочен справедливостью как таковой»68.z «Над всем – один властитель: Зевс. Как хочет, так вершит» (Семонид из Аморгоса)69.
У Гомера нет упоминаний об «островах блаженных»aa. Но они есть у Гесиода (Труды и дни, 166—173), но и он при описании «сумрачного Тартара», в котором залегают «корни земли и горько-соленого моря» (Теогония, 721—728) ничего не говорит о возможности выхода оттуда в новом теле.
Греческая народная и официальная религия не верит в переселения душ. В греческих эпитафиях никогда не упоминается реинкарнация70. Надписей типа «скоро вернусь» - нет.
Агамемнон оправдываясь, говорит: «Не я, о ахейцы, виновен: Зевс Эгиох и Судьба, бродящая в мраке Эриннис: боги мой ум на совете наполнили мрачною смутой» (Илиада 19,86). Человек, верящий в карму и реинкарнацию, сказал бы, наверно, иначе...
Расхожая же моралистика проблему воздаяния за грехи чаще решала предположением о том, что за грехи отцов будут расплачиваться дети. Еврипид заставляет Тесея, узнавшего о самоубийстве любимой им Федры, воскликнуть: "О жребий, о жребий плачевный! Мне предок оставил пятно, - Слезами его замываю» (Еврипид. Ипполит. 830-833). Таково же осмысление страданий у сына Тесея – Ипполита: «О, злое проклятье отца! Запятнанных предков, старинных, на крови единой – грехи, грехи меня губят… возмездье растет их, покоя не зная. Но отчего ж надо мной разразился Гнев этот старый? Над чистым, невинным зачем он так тешится злобно?» (1380-1387)bb.
Именно это ощущение неразрывной связи поколений было своего рода суррогатом собственно религиозной танатологии. Это ощущение очень близко энтузиазму советского периода. Слова спартанского поэта Тиртея “Доля завидная пасть в передних рядах ополчения, Родину-мать от врагов оберегая в бою” вполне могли бы стать лозунгом комсомольцев. И спартанцы, и комсомольцы –это архаичная стихия, еще не раздробившаяся в себе, не осознавшая уникальность каждой человеческой индивидуальности, а потому просто еще не научившаяся бояться исчезновения, и оттого так легко посылающая свои частицы на смертельный риск…
В “Илиаде” Нестор сравнивает людей с листьями на ветвях могучего дуба: одни листья падают, другие, наоборот, появляются, а дерево продолжает расти и становится только больше. Личность полисного грека была как бы растворена в коллективе. А пока человек не выделил себя из массы, он действительно не боится смерти, так как просто не знает, что это такое. «У людей этой эпохи не было потребности верить в личное бессмертие, они верили в вечность жизни, осуществляющуюся через смену поколений»71.
«Греки боялись смерти не всегда… Но вот наступает IV век, и люди обнаруживают, что полис это не больше, чем территория, на которой стоят их дома и пасутся их овцы. Человек с ужасом обнаруживает, что смерть ничего общего не имеет с той воспетой в “Илиаде” сменой поколений в ряду граждан, которая некогда делала полис только моложе и сильнее. Оказывается, смерть - это мое (!) небытие. Мир вокруг меня остается, а я ухожу. Сделав это открытие, греческая, а затем и римская цивилизация погружаются в то состояние истерического страха, которое передал Гораций… Как раз в те годы, когда проповедует Иисус, по миру распространяются стихи Горация (+ 8 г. до н.э.) Лейтмотив поэзии Горация - страх перед смертью и способы его преодоления... Плутон неумолим и никакими жертвоприношениями его нельзя склонить к тому, чтобы он тебя пощадил. Рано или поздно умрет каждый. Вот в общем и все - ни о чем другом Гораций не может даже думать. Причем Гораций далеко не первый, а, скорее, наоборот, один из последних по времени авторов, греческих и латинских, кто говорит о страхе перед смертью. В течение целой исторической эпохи, начиная с IV в. до н.э. весь по сути античный мир как пожаром был охвачен этим страхом.
Философы (Эпикур и вся его школа и стоики) мучительно искали средства от этого страха, фармацевты с печалью сообщали, что нет среди целебных трав лекарства от смерти, а поэты приглашали забыться, хотя бы на минуту, сбежать от страха перед смертью в мир, где рекой льется вино... "72. Поэтому такой ужас и недоумение у римлян вызывали христианские мученики, не боявшиеся смерти. Поэтому их кровь стала семенем Церкви. (И, между прочим, поэтому сегодня рассказы о христианских мучениках не поражают людей - ибо советская эпоха была эпохой героически-стадной, в которую не только христиане, но и другие люди смерти не боялись, а потому и победа христиан над страхом смерти и боли не казалась чем-то удивительным).
Эти мотивы ужаса перед смертью не могли бы быть так сильны в античной литературе и мысли, если бы люди на пороге смерти могли утешать себя мыслью о будущих перевоплощениях.
Итак, в архаико-героические времена греки не боялись смерти потому, что не ощущали трагичности самой смерти. Затем страх появился. И новоизобретенное лекарство от него - орфически-пифагорейская вера в будущие рожденияcc - исцелила от этого страха далеко не всех.
Единодушие источников, прочно связывающих имена Ферекида и (его ученика) Пифагора с началом проповеди реинкарнации в греческом миреdd, означает, что идея странствования душ не была привычна для греческой религиозной традиции. Это - новинка, причем новинка, которая в конце концов привела к краху всей системы античного миросозерцания. Ибо идея душепереселения пришла вместе тезисом о том, что тело есть тюрьма для души, в которой та отбывает наказание за ранее совершенные ею преступления. Потому «несомненно, что эти поверья укрепили в своих сторонниках страх перед телом и отвращение к чувственной жизни, что было достаточно ново для Греции»73.
Историко-философская традиция вполне единодушно утверждает, что именно Николаю Федорову принадлежит идея механического оживления “умерших отцов”. Но из этого факта никак не следует, что идея механического бессмертия была органической частью русской духовной культуры до Федорова или в его времяee. Точно так же та роль, которая приписывается Пифагору в распространении реинкарнационных идей в Греции, означает именно, что эти идеи были вполне чужды предшествовавшей греческой традиции.
Пифагор никак не был голосом греческой религиозной традиции, и поэтому древняя эллинская литература знает немало язвительных стрел в адрес Пифагора (в том числе и по поводу его доктрины метемпсихоза). Диоген Лаэртский пишет об этом так: “Величавость Пифагора не упускает случая задеть и Тимон в “Силлах”, где пишет так: “А Пифагор, преклоняясь к волхвам, болтающим бредни, ищет людей уловлять, величавых речей говоритель”. О том, что Пифагор в иное время был иными людьми, свидетельствует и Ксенофан: “Как-то в пути увидев, что кто-то щенка обижает, он, пожалевши щенка, молвил такие слова: “Полно бить, перестань! живет в нем душа дорогого друга: по вою щенка я ее разом признал”. Так пишет Ксенофан. Насмехается над Пифагором и Кратин: “Едва завидев человека пришлого, тотчас к нему пристанут с переспросами, чтоб сбился бедный с толку и запутался в противоречьях, сходствах, заключениях, потоплен в бездне мудрости блуждающей” (Диоген Лаэрт. VIII,36-37). И, кстати, стоит напомнить редко воспроизводимое продолжение знаменитой фразы Гераклита: “Многознание уму не научает, а не то оно научило бы Гесиода и Пифагора” (Диоген Лаэрт. IX,1).