Данте

«Гордая душа» у Данте, alma degnosa, – не смиренная – несмиримая[21]. Что это, – грех или иная, новая святость, не та, что у св. Франциска Ассизского и у всех святых? Если бы все люди были так же покорны и смиренны, как св. Франциск; если бы никто никогда на земле не возмущался против мирового зла, как Иов и Данте, то не было бы «нового неба и новой земли, на которых обитает правда» (II Петр. 3,133); не было бы их никогда, если бы не сказал Возмутитель кротчайший и смиреннейший:

Да придет на вас вся кровь праведная, пролитая на земле. Идите от Меня, проклятые, в огонь вечный.

Если бы Агнец не был и Львом, то искупление мира не совершилось бы.

Все строение Дантова Ада может быть разрушено, но «душа мятежная», «дух возмущенный», вопиющий из ада – из мира: «доколе ж, Господи?» – останется.

VII

РАЗРУШЕНИЕ АДА

«Бог есть виновник зла, как наказания, но не как преступления», – учит св. Фома Аквинский, но не отвечает на вопрос о происхождении зла, а только обходит его, потому что Бог здесь все-таки признан «виновником зла», Deus est auctor mali, а весь вопрос в том, как оправдать Бога во зле[1]. Так же не отвечает на вопрос и Данте.

Ангелов увлек в свое паденье

Проклятою гордыней тот, кого,

Раздавленного тяжестью миров,

Ты видел в безднах ада[2].

Дантов Люцифер не страшен и не соблазнителен, потому что, при всей внешней огромности, внутренне мал и ничтожен. Это нелепое, трехликое чудовище, пугало для маленьких детей, слишком не похож на того, о ком сам Данте знает, что некогда был он «благороднейшим из всех созданий»[3], и о ком знает Иов, что «был день, когда пришли сыны Божии предстать пред Господа: между ними пришел и Сатана» (Иов. 1, 6). Дантов Люцифер – жалкая, замерзшая в вечных льдах, раздавленная всею тяжестью миров и в сердце земли железными цепями скованная «Летучая Мышь», беспомощно махающая крыльями, как ветряная мельница, жующая трех, может быть, вовсе не величайших грешников, – такая безвредная, что Данте и Виргилий ползут по шерсти ее, как блохи, и она их не чувствует, – самое слабое в мире существо[4]. А настоящий дьявол – существо, после Бога, сильнейшее, по крайней мере здесь, на земле, для таких слабых существ, как люди. Данте и это знает: «дьявол – злой червь, пронзающий весь мир», источил его, как гнилое яблоко[5]. Но если в мире, создании Божием, – такая червоточина Зла, то будет ли побеждено зло добром, дьявол Богом, – еще неизвестно.

Если Христос воистину воскрес, «смертью смерть попрал», то и державу смерти, Ад, победил. Но никаких следов не осталось в Аду от этой победы, кроме трех ничтожных «развалин», ruina[6]; только об одной из них – разрушенной арке моста над шестой ямой восьмого круга – помнят бесы, что она разрушена сошествием в ад Христа[7]. В ад сошел и «сокрушил врата медные, вереи железные сломал» (Пс. 106, 16), – этого на двери Дантова Ада не видно: так же нетронута она, крепко замкнута и по сошествии Христа, как до него.

«Смерть! где твое жало? Ад! где твоя победа?» (1 Кор. 15, 55), – на этот вопрос мог бы ответить царь Ада, Сатана: «Все еще там же, где были всегда, – в обоих адах, временном и вечном». – «Входящие, оставьте все надежды», и надежду на Него, мнимого Победителя Ада. Князю мира сего, уже и сейчас принадлежит большая часть этого мира и, по крайней мере, третья часть того – Ад; но и во второй части, в Чистилище, диавол страшно силен: только что древний Змий появляется там, на цветущем лугу, в виде крошечной «ехидны», biscia, как все полуспасенные души бегут от него в ужасе[8]. И в Земном Раю он все еще так силен, что разрушает «колесницу Христову», Церковь[9]. И даже в Раю Небесном сила его не побеждена окончательно: когда Апостол Петр говорит о превращении Церкви в «помойную яму, где смешаны кровь и грязь, на радость Сатане», – красное зарево вспыхивает на небе:

Тогда все небо покраснело так,

Как на восходе иль закате солнца

Краснеет густо грозовая туча[10].

Это зарево – как бы взрыв огня – Ада – в Раю.

Вот как хорошо знает Данте силу не мнимого диавола, нелепого и жалкого, почти смешного, которого видит в сердце Ада, а настоящего, который в Дантовом Аду если не отсутствует, то остается невидимым, и чей только бледный отблеск мелькает иногда на лице таких «великодушных» грешников, «презрителей Ада», как Фарината, Улисс, Капаней, а яснее всего, может быть, на лице ему, Данте, «родной души», Франчески да Римини.

Кажется иногда, что есть у Данте, сходящего в Ад, кроме Виргилия, еще другой, невидимый Спутник – не светлый и не темный, а Сумеречный Ангел:

То не был ада дух ужасный.

Порочный мученик, о нет!

Он был похож на вечер ясный, —

Ни день, ни ночь, ни мрак, ни свет[11].

Может быть, в спутнике этом самое страшное и соблазнительное – то, что он так похож иногда на того, кому он сопутствует: «дух возмущенный» в них обоих – один.

Только ли «ревность люта, как преисподняя» – Ад? Нет, и жалость тоже: это узнает Данте, увидев муки Ада. Прежде чем в него сойти, он уже предчувствует, что самым для него страшным в Аду будет «великое борение с жалостью»:

День уходил; уже темневший воздух

Покоил всех, живущих на земле,

От их трудов, и только я один

Готовился начать труднейший путь,

И с жалостью великое боренье

Мне предстояло[12].

И, видя муки Ада, он изнемогает в этом борении:

Великая меня смутила жалость[13].

Сколько бы ни укорял его добрый вождь, Виргилий:

Ужель и ты – один из тех безумцев,

Кто осужденным Богом сострадает?

Здесь жалость в том живет, кто не жалеет[14] —

эти хитрые доводы разума не заглушают простого голоса сердца, и все-таки первое естественное чувство, при виде мук, – жалеть.

Здесь вздохи, плачи, громкие стенанья

Звучали в воздухе беззвездном так,

Что, внемля им, и я заплакал[15],

Вид стольких мук так помутил мне очи,

Что одного хотел я – плакать, плакать[16].

Вся душа его исходит в этих слезах, истаивает от жалости, как воск – от огня.

Самая невыносимая из всех человеческих мук – бессильная жалость: видеть, как близкий человек, или даже далекий, но невинный, страдает, хотеть ему помочь и знать, что помочь нельзя ничем. Если эта мука слишком долго длится, то жалеющий как бы сходит с ума от жалости и не знает, что ему делать, – себя убить или того, кого он жалеет. Кажется, нечто подобное происходило и с Данте, в Аду. Надо удивляться не тому, что он иногда почти сходит с ума от всего, что там видит, а тому, что не совсем и не навсегда лишается рассудка.

В последней, десятой, «Злой Яме», Malebolge, где мучаются фальшивомонетчики, такой был смрад от тел гниющих, как если бы все больные гнилой горячкой «из больниц Мареммы, Вальдикьяны и Сардиньи свалены были в одну общую яму»[17]. Кажется иногда, что сам Данте, надышавшись этого смрада, заражается гнилою горячкою Ада и, в беспамятстве бреда, уже не знает, что говорит и что делает.

«Кто ты?» – спрашивает он, нечаянно ударив ногой по лицу одного из замерзших в Ледяном Озере. Но тот не хочет назвать себя и только ругается кощунственно, проклиная Бога или диавола, мучителя.

Тогда, схватив его за чуб, я крикнул:

«Себя назвать ты должен, должен будешь,

Иль не останется на голове твоей

Ни волоска!» – «Так пусть же облысею, —

Он мне в ответ, – себя не назову,

И моего лица ты не увидишь!»

Уж на руку себе я намотал

Все волосы его и больше, чем одну,

Я вырвал прядь, а он, скосив глаза

И пряча от меня лицо, залаял[18].

Кто в эту минуту страшнее, безумнее, – мучимый грешник или мучающий праведник?

В пятом круге, при переправе через Стикс, утопающая тень грешника высовывает голову и руки из липкой и зловонной грязи, чтобы ухватиться за край ладьи.

«Кто ты, сюда до времени сошедший?»

Так он спросил, и я ему в ответ:

«Сюда пришел, но здесь я не останусь.

А кто ты сам, покрытый гнусной грязью?»

И он: «Я тот, кто плачет, видишь!»

Этих двух слов: «кто плачет», казалось бы, достаточно, чтобы напомнить Данте о вечном человеческом братстве в вечных муках двойного ада, земного и подземного. Но страх лютой жалости в нем так силен, что он спасается, бежит от него в безумие, в беспамятство, и, как это часто бывает с людьми, слишком страдающими от жалости, ожесточает сердце свое, чтобы не жалеть – не страдать.

...«Я тот, кто плачет, видишь!»

«Так с плачем же своим и оставайся! —

Воскликнул я. – Под всей твоею грязью