Данте

О, сколько есть таких, что мнят себя

Великими царями

Там, на земле, и будут

Валяться здесь, в аду, как свиньи в грязной луже,

Презренную оставив память в мире![39]

«Властвовать над людьми должен тот, кто их всех превосходит умом», – вспоминая эти слова Аристотеля, Данте думает, конечно, о себе[40].

Кажется, именно в бедности, узнав, по собственному опыту, за что восстают бедные на богатых: «тощий» народ на «жирный», Данте почувствовал, один из первых, грозную возможность того, что мы называем «социальной революцией», «проблемой социального неравенства».

Против человеческой низости было у него страшное оружие – обличительное слово, которым выжигал он на лице ее, как железом, докрасна раскаленным на огне ада, или как брызнутой в лицо серной кислотой, – неизгладимое клеймо. Но оружие это двуострое: оно обращается иногда и на него самого. «Данте, муж, во всем остальном, превосходный, только одним врожденным недостатком был в тягость всем, – сообщает поздний, XVI века, свидетель, передавая более раннее, может быть, от современников Данте идущее, предание или воспоминание. – Часто предавался он яростному гневу до безумия и, не думая о том, сколь великим опасностям подвергают себя оскорбители сильных мира сего, слишком свободным языком своим оскорблял их безмерно»[41].

Кажется, сам Данте чувствовал в себе этот «врожденный недостаток» и, в спокойные минуты, боролся с ним:

Я вижу, надо быть мне осторожным,

Чтоб, родины возлюбленной лишась,

Не потерять и остальных убежищ.

Я в людях то узнал, что может дать

Моим стихам, для многих, вкус горчайший[42].

Слишком хорошо знает он, что неосторожная правда, в устах нищего, – для него голодная смерть, или то, что произошло с ним, – если верить тому же позднему, по вероятному свидетельству, – в 1311 году, в Генуе, где слуги вельможи Бранка д’Ориа (Branca d’Oria), оскорбленного стихами Данте, подстерегши его на улице, избили кулаками или палками[43]. Все равно, было это или не было: это могло быть. И Данте знал, что могло, что множество глупцов и негодяев вздохнуло бы с облегчением, узнав, что человек, у которого всегда было наготове каленое железо и серная кислота для их бесстыдных лбов, умер или убит, как собака.

Люди довольно легко прощают своим ближним преступления, подлости, даже глупости (их прощают, пожалуй, всего труднее) – под одним условием: будь похож на всех. Но горе тому, кем условие это нарушено и кто ни на кого не похож. Люди заклюют его, как гуси попавшего на птичий двор умирающего лебедя или как петухи – раненого орла. Данте, среди людей, такой заклеванный лебедь или орел. Жалко и страшно видеть, как летят белые, окровавленные перья лебедя под гогочущими клювами гусей; или черные, орлиные, – под петушиными клювами. Данте, живому, люди не могли простить – и все еще не могут простить – бессмертному, того, что он так не похож на них; что он для них такое не страшное и даже не смешное, а только скучное чудовище.

Может быть, он и сам не знал иногда, чудо ли он или чудовище; но бывали и такие минуты, когда он вдруг видел во всех муках изгнания своего, нищеты и позора – чудо Божественного Промысла; и слышал тот же таинственно зовущий голос, который услышит, проходя через огненную реку Чистилища:

Здесь нет иных путей, как через пламя...

Между тобой и Беатриче – только эта

Стена огня. Войди же в него, не бойся! Вот

Уже глаза, ее глаза я вижу!

Может быть, Данте чувствовал, в такие минуты, свою бесконечно растущую в муках силу.

Неколебимым чувствую себя

Четырехгранником, под всеми

Ударами судьбы[44].

Что дает ему эту силу, он и сам еще не знает; но чувствует, что победит ею все.

Восстань и помни, что душа твоя,

Во всех бореньях, может победить[45].

Когда вспоминает он о другом нищем изгнаннике, то думает и о себе:

О, если б мир узнал, с каким великим сердцем

Выпрашивал он хлеб свой по крохам,

То, славя, больше бы еще его прославил![46]

Купит грядущую славу только настоящим позором – это он узнает из беседы в Раю с великим прапрадедом своим, Качьягвидо:

«...Боюсь, что, если буду

Я боязливым другом правды в песнях,

То потеряю славу в тех веках,

Которым наше время

Казаться будет древним». – Воссиял

Прапрадед мой, как солнце, и в ответ

Сказал мне так: «Чья совесть почернела,

Тот режущую силу слов твоих

Почувствует; но презирая ложь,

Скажи бесстрашно людям все, что знаешь...

...Твои слова

Сначала будут горьки, но потом

Для многих сделаются хлебом жизни,

И песнь твоя, как буря, поколеблет

Вершины высочайших гор,

Что будет славой для тебя немалой»[47].

Песнь о Трех Дамах, сложенная, вероятно, в первые годы изгнания, лучше всего выражает то, что Данте чувствовал в такие минуты. Жесткую, сухую, геральдическую живопись родословных щитов напоминает эта аллегория. Трудно живому чувству пробиться сквозь нее, но чем труднее, тем живее и трогательнее это чувство, когда оно наконец пробивается.

К богу Любви, живущему в сердце поэта, приходят Три Дамы (и здесь, как везде, всегда, число для Данте святейшее – Три): Умеренность, Щедрость, Праведность. Temperanza, Largezza, Drittura. Может быть, первая – Святая Бедность, Прекрасная Дама, св. Франциску известная; вторая – святая Собственность, ему неизвестная; а третья – неизвестнейшая и прекраснейшая, соединяющая красоту первой и второй в высшей гармонии, – будущая Праведность. «Ждем, по обетованию Его, нового неба и новой земли, где обитает Правда» (II Петр. 3, 13). Или, говоря на языке «Калабрийского аббата Иоахима, одаренного духом пророческим»[48]: святая Щедрость – в Отце, святая Бедность – в Сыне, а третья – Безымянная, людям еще неизвестная, святость – в Духе. Если так, то и это видение Данте относится все к тому же вечному для него вопросу о том, что Евангелие называет так глубоко «Умножением – Разделением хлебов», а мы так плоско – «социальной революцией», «проблемой социального неравенства».

Три Дамы к сердцу моему пришли...

Как к дому друга, зная,

Что в нем живет Любовь...

И на руку одна из них склонила, плача,

Лицо свое, как сломанная роза...

И жалкую увидев наготу

Сквозь дыры нищенских одежд, Любовь

Ее спросила: «Кто ты, и о чем

Так горько плачешь?»

«Мы, нищие, бездомные, босые,

Пришли к тебе, – ответила она. —

Я – самая несчастная их трех;

Я – Праведность, сестра твоя родная...»

Ответ Любви был вздохами замедлен,

Потом, очами, полными надежды,

Приветствуя изгнанниц безутешных,

Она схватила в руки два копья

И так сказала: «Подымите лица,

Мужайтесь! Вот оружье наше;

От ветхости заржавело оно.

Умеренность, и Щедрость, и другая

От нашей крови, – нищенствуя, в мире

Скитаются. Но, если это – зло,

То пусть о нем рожденные во зле,

Под властью рока, люди плачут, —

Не мы, чей род – от вечного гранита.

Пусть презренны мы ныне и гонимы, —

Наступит час, когда, в святом бою,

Над миром вновь заблещут эти копья!»

И, слушая тех царственных изгнанниц,

Как плакали они и утешались,

В божественной беседе, я впервые

Изгнание мое благословил.

Пусть жалкий суд людей иль сила рока

Цвет белый черным делает для мира, —

Пасть с добрыми в бою хвалы достойно[49].

Два сокровища находит нищий Данте в изгнании; первое – итальянский «народный язык», vulgare eloquium. В Церкви и в государстве все говорили тогда на чужом и мертвом латинском языке, а родной и живой, итальянский, – презирали, как «низкий» и «варварский», Данте первый понял, что будущее – за народным языком, и усыновил этого пасынка, обогатил нищего, венчал раба на царство. Если тело народной души – язык, то можно сказать, что Данте дал тело душе итальянского народа, как бы снова создал его, родил; и знал величие того, что делает: «больше всех царей и сильных мира сего будет тот, кто овладеет... царственным народным языком»[50].

Второе сокровище нищего Данте – «Божественная комедия». Начал он писать ее, вероятно, еще во Флоренции, между 1300-м и 1302 годом, но потом, в изгнании, вынужден был оставить начатый труд[51]. Через пять лет, в 1307 году, по свидетельству Боккачио, флорентийские друзья Данте прислали ему рукопись первых семи песен «Ада», найденную ими случайно в сундуке с домашней рухлядью. «Я думал, что рукопись моя погибла вместе с остальным разграбленным моим имуществом, – сказал будто бы Данте. – Но так как Богу было угодно, чтобы она уцелела и вернулась ко мне, я сделаю все, что могу, чтобы продолжить и кончить мой труд»[52].