Страница 85 из 91
Ибо хоть он и Богу не молится, и в церковь не ходит, и о Священном Писании знает лишь понаслышке - а тем не менее сохранил в тайном для самого себя уголке души источник человеческого достоинства, унаследованный от дедов и прадедов, которые еще знали и помнили, что человек - не зверь, а образ и подобие Божье, наделенное разумом и совестью, помогающими ему отличать чистое от грязного, подлого и велящими исполнять Божьи заповеди; и которые если уж безобразничали и охальничали (а делали они это частенько), то по крайней мере - как говорит где-то в "Дневнике писателя" Достоевский - знали, что именно безобразничают, делают то, чего делать нельзя, и этим решительно отличались от многих из нас.
Надо катастрофически - для образованного человека - не понимать, не знать, не уважать свой народ, свою культуру, землю, на которой живешь, ее язык, чтобы детски удивиться: "Не так давно деревенщик Василий Белов пренебрежительно назвал эмигранта Василия Аксенова "матюкалыциком". Это как же понять: певец русской деревни брезгует матерной руганью (богатством великого, могучего, правдивого и свободного)?"
Какая бездна отчужденности!
В журнале цитируют одного из главных петербургских свободолюбцев М.Чулаки ("Изгнать лицемерие" - "Независимая газета", март 1991): "Давно уже существует прекрасная литература, не только употребляющая, но и культивирующая мат... Цензуры в России больше нет... надо издать". Если не ошибаюсь, всего год-два назад в той же газете тот же автор возмущался: что же это за народ такой кошмарный, который придумал такую безобразную ругань. Меня, впрочем, не интересует эволюция автора как таковая, гораздо важнее вот это любопытное соседство: презрение к темному народу, создавшему столь грязную ругань, и - сладострастное влечение к ней самой. Откуда это упорное стремление ввести в верхние этажи культуры то, что презираемый народ твердо держит в области нижнего, запретного и только в таком качестве употребляет?
Нечто сродное этой занятной "антиномии" я нашел и в изысканном, как бы в золоченом профессорском пенсне, редакционном обращении "К читателям", открывающем номер журнала. С одной стороны, издатели, отмечая, что "эти тексты" у нас "из-за клейма "неприличных", "неудобных" к печати... полностью не публиковались никогда", тут же с приличествующим случаю почтением сообщают, что "эти тексты" "на Западе давно издаются разумными тиражами" (курсив мой.- В.Н.). С другой же стороны, с очаровательной и отчасти триумфальной откровенностью признаются, что здесь, то есть в России, эти же самые "тексты" они издают, борясь "за внимание широкого (курсив опять мой. - В.Н.) читателя". Здесь любопытен не только панельно афишируемый рыночный позыв, но и примечательная уверенность, что разумное в таком деле нам как бы не годится, что наша народная потребность в безобразии требует большей издательской широты.
Тут уж не имеет значения тот факт, что реальный тираж журнала невелик и, применительно к данному случаю, почти "разумен"; да и вообще меня интересует не столько сам факт публикации, сколько его духовное и нравственное происхождение; в частности, интересна вот эта самая уверенность, что именно "широкий читатель" "милой и ненавистной России", как сказано в одной из статей, ждет не дождется массового издания похабщины - исполнения хрустальной мечты цивилизованных людей.
* * *
Что привлекает в этом редакционном вступлении (весь номер там назван "мозговой атакой"), так это глубокомыслие. Есть и мысли.
"...Дело не в цензуре, никаких ошибок тут у нее не было, ибо тексты эти (Барков и прочее. - В.Н.) и создавались в расчете на запрет: не с тем чтобы пробиться сквозь цензуру или обойти ее, а с тем чтобы они ходили по рукам именно в качестве "невозможных", "преступающих приличия".
Ведь понимают! Вот-вот и самое главное поймут: что это было правильно и потому никаких реформ не требует... Вот-вот - и поймут...
"Предавая их теперь печати, мы сознаем, что до некоторой степени подрываем их репутацию. Но вряд ли подрываем сами основы жанра, ибо..." -дальше не выписываю, там нечто чрезвычайно любопытное, что надо будет обдумать, прочитав весь номер. Но какова забота об основах жанра! Прямо от сердца отлегло.
Дальше. "Один из важных аспектов - размежевание Эроса и порнографии". Ого! Опять верно. Но почему тогда Барков и "Лука" у них - "эротическая традиция"?
Но вот, кажется, главное. "Суть, стало быть, в самом феномене преступания приличий (тепло, тепло! - В.Н.). Суть в том, чтобы понять, откуда сама эта грань (еще теплее.- В.Н.), в чем внутреннее ее оправдание, какова динамика "запретного" и "принятого" в разные эпохи. Суть в том, чтобы найти общий духовный закон, их порождающий и размежевывающий"... Горячо! Ну?
Не нукай, не запряг... Главное - заинтриговать, остальное не важно: плюрализм.
Однако на другой вопрос: "Какие внутренние силы заставляют русское художественное сознание (в Баркове, конечно, главное художественность. - В.Н.) веками созидать и лелеять (почему "лелеять"? Какое такое истинно художественное русское сознание так уж "лелеяло"? Это вам, любезные, хочется лелеять.- В.Н.) эту тайную, "черную", "теневую" словесность",- на этот вопрос ответ дают с ходу, без плюрализма:
"...Это - форма нашего бунта. Это вечный русский бунт, социально-эстетический протест..." - и дальше про "свободу", "кризисы", "отчаяние",- в общем, по социологической методе учения о "неразрывной связи передовой русской литературы с освободительным движением". Правда - осторожнее и даже отчасти с оттенком порицания ("самозабвенный беспредел", "оскорбительное преступание" и пр.).
Одним словом, "мозговая атака".
Впрочем, зря я так на них навалился. Они не виноваты. Надо же в конце концов принять в расчет неслыханную нашу религиозную безграмотность, в кровь въевшееся рабство у "научного материализма" и, в связи с этим, невероятную духовную глухоту. Мало того - еще и полное отсутствие интереса (к сожалению, очень часто именно в "ученой" среде) к религиозной и духовной сферам, в их собственном, а не мистифицированном качестве (когда под "духовностью" сплошь и рядом понимается интеллектуальность либо образованность или даже просто начитанность).
Будь иначе, человек, заинтересовавшийся вопросом о русском сквернословии и обо всем, с этой темой связанном, просто не может - и притом довольно скоро - не прийти к выводу, что феномен ужасной нашей ругани есть в конечном счете феномен религиозный; что занимающая авторов редакционного вступления "грань" между "приличным" и "неприличным" (та самая оппозиция "доступное - запретное") имеет древнейшую религиозную природу, выполняет, повторяю, помимо прочего экологическую (и в духовном, и в биологическом смысле) функцию; что динамика "запретного" и "принятого" в разные эпохи определяется прежде всего различиями религиозными, в нашем случае - между язычеством и христианством, ибо разные соотношения между телесным ("нижним") и духовным ("верхним") определяют и разность в представлениях о "принятом" и "запретном"; что, наконец, "общий закон", взыскуемый авторами вступления, закон, порождающий и размежевывающий всяческие "можно" и "нельзя", - этот закон наиболее ясно формализован в библейско-евангельских заповедях. Ведь это так просто. Что называется, рядом лежит. Правда, только в том случае, если вы сами находитесь где-то рядом. Но вы где-то в другом месте, отвернулись и задаете свои вопросы в пустоту, неизвестно кому.
* * *
Ведь "рекордная", по мнению многих, непристойность русского мата, проистекает из того же источника, которому Русь обязана своим древним прозванием Святой,- из глубочайшей, а точнее глубинной, религиозности русского сознания, существующей и сохраняющейся даже и до сего дня, когда сама-то религия кажется умершей или обмершей. Истина эта также довольно элементарная и очевидная (вспомним хотя бы такой специфический элемент русской жизни, как юродство, феномен религиозный и вместе с тем тесно связанный с явлением "грани" и преступания ее), для иллюстрации ее довольно одного примера.
Есть в Европе народ, ругательства которого, по мнению знающих людей, не уступают по грязи и кощунственное нашим родным. Об одном мне рассказал литературовед Лев Осповат: там объектом надругательства является "платок Мадонны", то есть тот самый плат Божьей Матери, которым Она обтерла лицо снятого с Креста Иисуса. Ругательство это настолько грязно и отвратительно, настолько в этом смысле превосходит наше сквернословие, что я не буду переводить его (хотя это вполне возможно) на относительно приличный словесный язык. Так вот, это безусловно рекордное и очень употребительное ругательство принадлежит испанцам - самому религиозному, самому католическому, самому серьезному в вере, самому духовному из западноевропейских народов.