Страница 71 из 91
Творить - не только в смысле поэзии, художественного творчества. Татьяна - не поэт, но именно в ее облике - уездной барышни "С печальной думою в очах, С французской книжкою в руках" - является автору и нам его таинственная и бессмертная водительница и учительница - Муза; и под ее взглядом разворачивается действие последней главы "Евгения Онегина".
Перед Онегиным - новая Татьяна: блестящая княгиня, "законодательница зал"; она царит над всем окружающим ее обществом и в то же время отделена от него каким-то огромным невидимым пространством - такой же отдельной, "чужой" для жизненной суеты она явилась нам впервые во второй главе романа. Уже тогда, в деревне, она поразила нас - да и самого автора; но - не Онегина, оставшегося глухим даже к ее письму, написанному гением любви.
А вот теперь она очаровывает Онегина. Он уже не может спокойно рассуждать о своей любви, как рассуждал перед уездной барышней о ее любви: ведь речь-то идет не о чужом - о своем! Свое ценнее, чем чужое, над своим невозможно пошутить, мимо своего нельзя равнодушно пройти, как мимо "деревца"! А самое главное - это то, что объяснит ему в последнем разговоре сама Татьяна; самое главное - то, что эта женщина, в отличие от той девушки, ему нравится.
Та - "не нравилась", и он поступил с нею "мило" и "благородно", ведь это ему ничего не стоило. А эта - нравится, и вот он, невзирая на то, что она замужем, не понимая, что она - из тех людей, которые, давши слово, остаются ему верны перед Богом и совестью,- он, пренебрегая священностью христианского брака, забыв о том, что ее муж - его, Евгения, "родня и друг", начинает преследовать ее, мечтая добиться ее благосклонности, склонить к адюльтеру, к измене. Теперь ему так хочется, такова теперь его потребность.
Когда-то она написала ему письмо. Теперь он пишет ей. Различие этих писем заново дает нам представление, какая стена разделяет их. Прежде всего: ее письмо - это письмо любви; его письмо - письмо страсти.
В чем разница между любовью и страстью?
Она проста. В страсти главное - "я". В любви главное - "ты".
Этим и различаются письма.
Главный "герой" письма Татьяны - Онегин: в нем она предполагает и видит все самое прекрасное, что может быть в человеке как образе Божьем,- вплоть до того, что он, ее избранник, являлся ей в святые минуты жизни - "Когда я бедным помогала Или молитвой услаждала Тоску волнуемой души"; и даже сомнение ("Кто ты...") не колеблет ее веры.
В письме Онегина главный "герой" - он сам; речь идет только о моих чувствах, моих переживаниях, письмо полно жалости к себе самому; а в Татьяне - и это поразительно до трагикомизма - видится и уверенно предполагается все самое дурное: "Предвижу все: вас оскорбит... Какое горькое презренье Ваш гордый взгляд изобразит!.. Какому злобному веселью, Быть может, повод подаю!., в мольбе моей смиренной Увидит ваш суровый взор Затеи хитрости презренной - И слышу гневный ваш укор...",- словно он обращается к неумной и мелочной светской кривляке, вроде тех "самолюбиво равнодушных" дам, о которых говорилось в третьей главе, на подступах автора к письму Татьяны. Ничего удивительного тут нет, таково свойство эгоцентрического и эгоистического взгляда: человек, видящий в мире только себя, словно глядится в зеркало - на что бы он ни смотрел, во всем видит свои пороки, все мерит по себе. И оттого все перед ним предстает в ложном свете, даже очевидные факты; человек, сам того не замечая, лжет другим и себе самому. Ну разве можно сказать о любви Татьяны: "В вас искру нежности заметя",- после ее-то огненного письма? Ничего бы он к тому же не "заметил", если бы не это письмо, строки которого "жгут страницы"! И "Я ей поверить не посмел" - ложь, хоть и невольная, а точнее - аберрация эгоистического сознания, дело ведь вовсе было не в том, "посмел" или не "посмел"...
Дальше:
Еще одно нас разлучило...
Несчастной жертвой Ленский пал...
Ото всего, что сердцу мило,
Тогда я сердце оторвал;
Чужой для всех...
Этот пассаж тоже удивителен: Ленский, оказывается, вовсе не убит Онегиным, а... как-то сам "пал" "несчастной жертвой" (чьей?); к тому же Онегин, пожалуй-, выглядит в письме не менее "несчастным": и "сердце оторвал" "ото всего, что сердцу мило" (от чего?), и "чужой для всех", и "ошибся", и "наказан"...
Но самое, наверное, поразительное - это:
Когда б вы знали, как ужасно
Томиться жаждою любви...
И это он говорит ей! Ей, которая испила до дна всю горькую чашу этой неутолимой жажды, ту чашу, которая теперь, может быть впервые в жизни, предстоит ему...
Евгений сам еще не понимает, что возвращается бумеранг: он осужден познать на себе страдания Татьяны; и никто, кроме него, не виноват, что - уже поздно...
Поздно потому, что он всю жизнь видел в мире только себя - и поэтому был слеп, и поэтому прошел мимо своего счастья. Он и сейчас таков же:
Нет, поминутно видеть вас,
Повсюду следовать за вами...
.....
Пред вами в муках замирать,
Бледнеть и гаснуть... вот блаженство!
И я лишен того...
Все та же формула онегинской жизни: хочу - значит, должен иметь; если же я "лишен того" - значит, происходит нелепость, так не должно быть! И, в отличие от Татьяны, которая писала: "Перед тобою слезы лью, Твоей защиты умоляю", он в заключение своего письма словно подарок ей делает:
Но так и быть: я сам себе
Противиться не в силах боле;
Все решено: я в вашей воле
И предаюсь моей судьбе.
И ждет ответа, и удивляется, что его нет; и, встретив ее, недоумевает: "Где, где смятенье, состраданье? Где пятна слез?.."
Одним словом, письмо Онегина, "рисунок" которого во многом повторяет общий контур письма Татьяны, на самом деле есть зеркально-обратное, перевернутое его подобие, так же как деревенский кабинет героя - перевернутое подобие монашеской "кельи".
Но все же самое удивительное в письме Онегина - то, что оно превратно отражает сами онегинские чувства. С другой стороны, это не вовсе удивительно: мы очень часто плохо понимаем самих себя и собственным эмоциям, реакциям, ощущениям даем неверное истолкование. В Онегине как бы борются две его сущности - высшая и низшая: та, которую угадала когда-то Татьяна, увидевшая в нем своего суженого ("ты мне послан Богом"), и другая - сформированная уродливым воспитанием, мировоззрением, образом жизни. Из всего контекста восьмой главы, из всего поведения Евгения, даже из его письма, с этими чудесными строками:
Я знаю: век уж мой измерен;
Но чтоб продлилась жизнь моя,
Я утром должен быть уверен,
Что с вами днем увижусь я... -
из всего этого видно, что ничего подобного Евгений никогда не испытывал, не знал, не чувствовал, одним словом, что это - любовь, а не очередное увлечение. Но то же самое письмо и то же самое поведение внятно говорят о том, что сам Онегин не отдает себе отчета во всей серьезности, всем величии переживаемого им момента жизни: он продолжает осмыслять свои чувства в привычных ему, что называется "отработанных", категориях "науки страсти нежной". Поэтому-то его письмо, побудителем которого стала любовь, выдержано в выражениях и понятиях страсти, поэтому оно так эгоистично по окраске, так, по сути дела, неуважительно по отношению к Татьяне, подозреваемой и в презрительной "гордости", и в "злобности", и Бог весть в чем еще. Любви Онегина не удалось выразить себя в этом письме: любовь в нем не хозяйка, а бедная родственница. Евгений по-прежнему путает любовь и страсть, вечное, бесконечное - с временным и непродолжительным, готовность отдать себя другому - с желанием присвоить другого себе. Он испытывает, он претерпевает чувство огромной любви, не понимая - что такое эта любовь и какая путаница царит в его душе. Зато это видит Татьяна:
Как с вашим сердцем и умом
Быть чувства мелкого рабом?
Что она отвечает на его письмо? Она отвечает признанием:
Я вас люблю (к чему лукавить?)...
Отвечает так же смело, как когда-то смело открыла ему в письме свое сердце,- но:
Но я другому отдана;
Я буду век ему верна.
Этот ответ никого из читателей не оставлял равнодушным: одних восхищал, других изумлял или даже возмущал, у иных вызывал усмешку непонимания, а то и презрения, упреки в "отсталости": "передовая женщина", чуждая "предрассудков", конечно же, должна в угоду свободному чувству нарушить обет верности, данный перед Богом, предать мужа и сделаться любовницей Онегина, завершив таким образом историю, начатую ее отчаянным и чистым девичьим признанием...