Страница 62 из 91
А пятая, последняя?
"Сказка о золотом петушке", неразрывно связанная со всем циклом, в то же время стоит особняком, замыкая процесс и вместе с тем как бы переводя его в новое измерение. Меньше всех других она похожа на русскую народную сказку, и источник ее совсем иной: как установила А. Ахматова, основой для Пушкина стала новелла американского писателя Вашингтона Ирвинга ("Легенда об арабском звездочете"), которая написана в духе восточной легенды и повествует об Испании времен мавританского владычества. Единственная ярко русская черта сказки - колоритный характер центрального героя, Дадона. Уже одна эта пестрая "география" - Россия, Америка, Испания, Восток - предполагает поистине мироохватывающий характер сказки. В самом деле, чем глубже вдумываешься в эту странную - и страшную, прежде всего своей загадочностью, своей таинственностью,- историю, тем яснее видишь, что здесь и в самом деле словно закодирован некий всеобщий закон нашего бытия, что в молчаливой глубине этой притчи покоится простой и великий смысл, равно касающийся и отдельной человеческой жизни, и существования всего людского рода. Этого нельзя не почувствовать, но это очень трудно выразить в понятиях. Отчасти тут можно выйти из положения, поставив такой вопрос: почему так случилось с Дадоном? За что он столь сурово наказан?
А. Ахматова утверждала, что кара постигла царя за нарушение слова, данного Звездочету: "Волю первую твою Я исполню как мою". "Первой волей" Звездочета была просьба: "Подари ж ты мне девицу". Дадон отказался ее выполнить, мало того: в гневе убил Звездочета, - за это и был беспощадно казнен Золотым петушком, "А девица вдруг пропала, Будто вовсе не бывало".
Но ведь это лишь самый конец истории - и нарушение слова, и убийство; а все, что привело к такому концу: нападения врагов, исчезновение одного сына, пропажа другого, страшное зрелище их взаимного братоубийства (вспомним о теме семьи в пушкинских сказках!), от которого "Застонала тяжким стоном Глубь долин, и сердце гор Потряслося", содрогнулась даже "равнодушная природа",- все это произошло до того, как Дадон нарушил данное слово; иными словами, кара началась гораздо раньше. За что же?
Именно такой вопрос задал автор этих строк много лет назад детям, собравшимся послушать его рассказ о Пушкине-сказочнике. И девочка лет десяти так ответила на этот вопрос:
- За то, что Дадон, когда был молодой, обижал всех соседей. Ответ - абсолютно точный, простой и единственный, к которому взрослый человек, профессиональный пушкинист, подошел путем долгих, напряженных размышлений,- ребенком был найден в мгновение ока.
В самом деле, судьба Дадона есть своего рода модель человеческой судьбы - такой судьбы, которая складывается в результате необыкновенно распространенного типа поведения. Все, что делает Дадон, диктуется исключительно его желаниями, хотениями, его вожделениями (в широком смысле слова) - вожделениями властолюбия, сластолюбия, гордыни,- и больше ничем. Хотел соседям "наносить обиды смело" - наносил; после этого захотелось как ни в чем не бывало "отдохнуть от ратных дел", не неся ответственности за свои бесчинства,- потребовал отдыха, "покоя"; захотелось насладиться обществом "девицы" - наслаждается прямо в виду мертвых, друг друга убивших собственных сыновей; когда хочется - дает любые обещания, когда неохота их выполнять - отрекается; и "смолоду", и "под старость" ведет себя так, словно все на свете создано и существует в расчете только на него. Это судьба человека, который, существуя в не им созданном мире, тем не менее считает себя полным в этом мире хозяином и распорядителем, могущим беспрестанно от него брать, ничего не отдавая, ничего не платя,- и в конце концов полной мерой расплачивается за это злостное заблуждение.
"Модель" эта, в сущности, универсальна: все мы - в своем роде Дадоны, почти для всех нас наши интересы и хотения - на первом месте, остальное, как правило, менее важно, а если жизнь встает поперек наших хотений, мы обижаемся на невезение, а то и гневаемся на "коварство" судьбы, как разгневался Дадон на преградившего ему путь Звездочета.
Кстати о Звездочете. У Пушкина он почти лишен личных, характерных черт, едва ли не бесплотен. Между тем у Вашингтона Ирвинга чародей - вполне реальный старик, с характером, и к тому же привередливый сластолюбец, охотник до восточной роскоши и до женской красоты,- оттого ему и хочется отнять у султана прекрасную пленницу.
У Пушкина Звездочет - скопец, и это единственное, что о нем доподлинно известно. Прекрасная женщина ему не нужна. Ему нужно, чтобы Дадон выполнил свое обещание.
Но ведь на самом деле это нужно не столько ему, сколько Дадону.
А Дадон этого не понимает - и гневается на Звездочета. И так решается его судьба.
Собственно, вся сказка - о том, что такое человеческая судьба, в сказке спрессован многовековой опыт человечества в постижении смысла этого понятия.
Судьба героя народной сказки складывалась удачно и счастливо постольку, поскольку он правильно вел себя. Бытие было великой магической системой, совершенно безразличной к человеку, существующей сама по себе, и сказка учила человека "всматриваться" в эту систему, подлаживаться, говоря современным языком, к ее алгоритму: говорить те слова и выполнять те действия, которые полагается говорить и выполнять, не делать того, чего делать нельзя; это обеспечивало успех и счастливую судьбу.
Пушкинский герой создан в христианскую эпоху. Христианство не отвергло языческое знание, а дало ему свое место, иные координаты. Оно дало человеку сознание того, что бытие и его Творец небезразличны к нему, человеку, что человек, более того, есть любимое дитя Бога, "венец творения", ради которого, в сущности, создан весь мир. Это сознание налагало на человека огромную ответственность за себя и за весь мир. Со временем эта ответственность была забыта, хуже - она превратилась в безмерную гордыню, доходящую порой до соперничества с Богом (вспомним "Сказку о рыбаке и рыбке"). Таков Дадон - он ведет себя так, будто весь мир находится в его полной воле и подчиняется его хотениям. Он "смолоду" поступает как герой первой сказки, погнавшийся "за дешевизной", и кончает тоже тем, что пытается уйти от выполнения уговора: герой первой сказки придумывает несуществующий оброк с чертей, герой последней бросает Звездочету: "Или бес в тебя ввернулся?" - за что оба должны жестоко поплатиться: один получает "по лбу", другой - "в темя". Вспомним также "Сказку о рыбаке и рыбке": Старуха своим последним желанием захотела, в сущности, отменить то "ласковое слово", которое Старик дал Рыбке, отпустив ее ("Бог с тобою, золотая рыбка!"), и закабалить Рыбку - Дадон отменил слово, данное им Звездочету, и тем самым, как и Старуха, перешел границу, которую безнаказанно переходить нельзя.
Жизнь идет вопреки хотениям Дадона, подчиняется не его воле,, а иной, высшей,- потому что он, делая все то, чего делать нельзя, совсем не делает того, что должно делать человеку, оставаясь человеком. Так складывается его "несчастливая" судьба, и в этом нет ни странности ее, ни "коварства".,
В отличие от народной сказки, судьба эта воплощена не только в рисунке сюжета, но и в персонажах. Это, конечно, таинственная троица: Звездочет, Золотой петушок и Шамаханская царица, - группа, придающая сказке жутковатую загадочность. Все эти "герои" как-то бесплотны, схематичны и одноцветны, почти как персонажи древней народной сказки (кстати, цвет здесь важен: Звездочет - белый, "поседелый", как вечность, Петушок - царственно-золотой, Царица - сияет "как заря", на ней словно отблеск "кровавой муравы", на которой лежат сыновья Дадона); но это иная схематичность, это скорее, призрачность, фантомность (что народной сказке чуждо). Вспомним, что в конце девица "вдруг пропала, Будто вовсе не бывало", И притом пропала как раз в тот момент, когда "пропал" ("охнул раз - и умер") сам Дадон. То есть ее самой по себе как бы и не было, она - часть жизни Дадона, его помыслов и хотений, часть души героя, который, вот уж поистине, "Не боится, знать, греха"; не обычная сказочная героиня, а фантастическое воплощение жизненных вожделений Дадона. Они-то, вожделения, и есть подлинный, главный "враг", о котором так настойчиво кричит петушок,- ведь, по желанию самого героя, он должен был охранять его не только от соседей, не только от "набега силы бранной", но и от "другой беды незваной".