Страница 61 из 91
Понятие верности как одной из основ прочности жизни и нравственного здоровья, даже судеб человечества, связано у Пушкина с сакральностью слова. Слово священно. Это не только произнесенный звук, не только название чего-либо, не только данное обещание. В слове сосредоточена вся полнота бытия. "В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть. В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков" (Ин.1,1). Верность Слову есть верность Богу, Правде, верность жизни и свету, основа несокрушимости бытия. Нарушающий Правду оскорбляет Слово и тем разрушает бытие, свое и общее. Царица-мачеха пытается уничтожить ту правду, которую ей говорит зеркальце, но погибает сама. Верная своему слову Царевна воскресает, когда приходит жених. Слово верно тому, кто верен Богу и совести, и наоборот: когда ненасытная Старуха переходит границу и притязает на владычество над морем и Рыбкой (в сущности - над миром) - данное Рыбкой обещание ("Откуплюсь чем только пожелаешь") не выполняется. Более того: все, что для Старухи "начало быть" по слову Рыбки, все ее новое житье исчезает, и она остается опять с разбитым корытом; слово отменяется, точнее - возвращается к своему источнику.
Верность слову - будь это "уговор" в результате торга, или брачный обет, или чувство супружеской или сыновней любви (в христианском исповедании "Слово было Бог" и "Бог есть любовь") - это верность предвечным основам бытия; не случайно так важно в народной сказке выполнение героем своих обещаний и уговоров. У Пушкина это стало одной из сквозных тем всех сказок, и наиболее обнаженно тема эта прозвучала в последней сказке - о золотом петушке, в начале которой Дадон со спесивым легкомыслием дал слово выполнить любое желание Звездочета ("Волю первую твою Я исполню как мою",- словно он, Дадон, всесилен!), а в конце столь же спесиво отказался выполнять эту самую "волю первую" - и это кончилось плохо, ибо со словом шутить нельзя.
Другая сквозная тема пушкинских сказок - тема семьи. Здесь Пушкин тоже следует за народной сказкой, для которой семья - средоточие, центр и символ жизни. У него семья - главное "место действия" всех сказок. Балда становится чуть ли не членом поповской семьи ("Попенок зовет его тятей"). Сюжет "Салтана" вяжется в единое целое не столько внешними событиями, сколько именно темой семейного тяготения и воссоединения, семейной любви, семейного счастья, семейных уз ("Но жена не рукавица..." - говорит Лебедь в пространном и серьезном разговоре с Гвидоном о женитьбе; снова вспомним, что сказка написана в первый семейный год Пушкина). "Сказка о мертвой царевне..." начинается гибелью доброй и любящей жены, приходом злой и себялюбивой, а заканчивается нарождением, возрождением настоящей, доброй семьи. "Сказка о рыбаке и рыбке" - тоже о семье, существующей "тридцать лет и три года". С семейной темой Пушкин связывает важнейшие проблемы душевной и духовной жизни человека, в том числе те, которыми древняя сказка была еще не очень озабочена. Так, он радикально изменяет коллизию померанской сказки Гриммов "О рыбаке и его жене", где рыбак и его жена составляли, в сущности, одно целое и вместе наслаждались полученными от рыбы Камбалы благами; пушкинские Старик и Старуха в духовном смысле антиподы. Это - семейная драма. Но не только семейная.
Как и тему верности слову, унаследованную от народной сказки, тему семьи Пушкин тоже расширяет до масштабов всемирных. Семья становится художественным образом всего человечества, в котором действуют и силы центробежные, разделяющие - силы эгоизма, властолюбия, гордыни,- и центростремительная сила любви, верности и правды.
Если вспомнить эволюцию двух противостоящих рядов героев - "положительных" ("бескорыстных") неотрицательных" ("активных"), то соотношение их можно выразить строками пушкинского стихотворения "Ангел" (1827):
В дверях эдема ангел нежный
Главой поникшею сиял,
А демон, мрачный и мятежный,
Над адской бездною летал.
Ангел, существо высокого, божественного мира, "пассивно" сияет "главой поникшею" (чтобы понять религиозную глубину этого образа, надо вспомнить склоненные головы ангелов боговдохновенной "Святой Троицы" Рублева), а дух зла находится в беспрестанном, беспокойном, "мятежном" движении. Ангел - символ осуществленного, самодовлеющего блага, но не горделивого, а счастливо смиренного, тихого, "нежного"; демон поражен ущербностью, которая не дает ему успокоиться, ибо уязвляет его гордыню.
Так и у Пушкина в сказках: один ряд героев - благородно-смиренных - ведет к ангельски чистому образу "кроткой" Царевны, другой - деятельный, "мятежный" - эволюционирует к демоническому образу Царицы-мачехи.
Смирение и гордыня - вот, в конечном счете, водораздел между двумя рядами, и он особенно ясно виден в срединной сказке, третьей из пяти,- о рыбаке и рыбке. В померанской сказке, служившей Пушкину источником, притязания Старухи доходили до требования сделать ее сначала "римскою папой", а потом - богом. Пушкин отказался от этих эпизодов и предпочел вариант менее "жесткий", но не менее многозначительный: Старуха хочет повелевать морем и Рыбкой, символизирующими высшие, божественные силы бытия.
И все же есть смысл привести один из черновых набросков:
"Добро, будет она римской папой".
Воротился старик ко старухе -
Перед ним монастырь латынский,
По стенам латынские монахи
Поют латынскую обедню.
Перед ним Вавилонская башня;
На самой на верхней на макушке
Сидит его старая старуха,
На старухе сорочинская шапка,
На шапке венец латынский,
На венце тонкая спица,
На спице Строфилус птица.
Поклонился старик старухе,
Закричал ей голосом громким:
"Здравствуй ты, старая баба,
Я чай твоя душенька довольна".
Необычайно значительно присутствие Вавилонской башни, которая в Священном Писании (Быт.2) является символом богохульства, святотатственной человеческой гордыни, самозванства, ведущего к саморазрушению.
Птица же Строфилус (или Страфиль) упоминается в знаменитом издавна на Руси "духовном стихе" о божественной Голубиной Книге, которая, как говорится в стихе, упала с неба, чтобы возвестить людям тайны происхождения мира и пророчества о его конце:
Страфиль птица вострепехнетца,
Все сине море восколыхнетца,
Тады будя время опоследняя.
Так проясняется связь сюжета пушкинской сказки с темой эсхатологической, с темой тайны бытия, смысла земной жизни, конца земной человеческой истории. В дальнейшем эта тема, возвещаемая мотивом птицы ("Закричит и встрепенется"), определит атмосферу, пафос, смысл "Сказки о золотом петушке" (Петух в мифологии разных народов - то символ солнца и света, то птица, возвещающая - как и Строфилус - конец мира и Судный день. Петух возвещает зарю, петух прогоняет нечистую силу, петух прокричал апостолу Петру, когда тот отрекся от Христа. Особо заметим: в новелле, послужившей источником сказки, петух не играет столь значительной роли в сюжете, как у Пушкина. - В.Н.), герой которой наследует черты глупой и себялюбивой Старухи.
А Старик? Его смирение оказывается силой. Ведь если бы не это христианское, в сущности, смирение - когда он покорно выполняет даже последний, самый дикий приказ своей глупой и сварливой половины,- его Старуха так и осталась бы царицей! И правда бы не восторжествовала - как будто ее и нет.
Именно смирение, эта внешняя "немощь" (за которую Старика исследователи и читатели часто осуждают), оказывается орудием Высшей правды. Здесь художественно выразилась глубочайшая истина, переданная апостолами Иаковом: "Бог гордым противится, а смиренным дает благодать" (Иак.4,6),- и Павлом: - "Господь сказал мне: "...сила Моя в немощи совершается" (2Кор.12,9).
В наше время эта сказка звучит как пророчество и предупреждение всему человечеству, которое притязаниями на удовлетворение всех своих прихотей, на власть над всем миром "видимым и невидимым", поставило себя на ту грань, за которой "разбитое корыто" - еще не самый худший финал.
Мощный философско-религиозный пафос этой сказки делает ее произведением, далеко выдающимся за пределы собственно сказочного жанра. В сущности, это можно сказать не только о ней; в каждой из сказок есть этот глобальный, как говорят сегодня, смысл. Просто в других он не так очевиден. И каждая сказка, в связи с теми преобразованиями, которым подвергает сказочную систему Пушкин, перерастает свой жанр, хотя фундамент остается прежним, древним. В сущности, весь цикл сказок словно бы воспроизводит на наших глазах гигантский процесс вырастания литературы на фундаменте фольклора, возникновения ее из живого сказывания сказочного сюжета. Ведь каждое конкретное сказывание, каждая живая устная версия той или иной сказочной фабулы были, начиная с древности, не только исполнительством, родственным театру, но, в какой-то мере, и личным словесным творчеством сказителя. А личное словесное творчество, зафиксированное письменно,- это и есть литература. И каждая из пушкинских сказок близка к какому-либо литературному жанру: первая похожа на басню, во второй есть что-то от лубочного романа, третья клонится к притче, четвертая своим лиризмом напоминает поэму.