Страница 39 из 91
Автор ринулся прежде всего в сторону общественной, гражданской скорби (Не зря существует легенда о "гражданском" варианте "Пророка" ("Восстань, восстань, пророк России"), в мутной генеалогии которой, может быть, и брезжат какие-то отзвуки истории замысла. Последняя работа на эту тему: В.М.Есипов. "К убийце гнусному явись".- "Московский пушкинист", вып. V, М., "Наследие", 1998.), с другой же стороны, возник страх за собственную судьбу, нежелание "охмелиться", говоря его словами, в чужом пиру (поскольку от движения он внутренне отошел). В этой сумятице внешних реакций он не сразу обратился к духовной сути страшного события, не сразу приметил, что на пороге - пожизненная пытка совести, "великая скорбь" о своей вине уцелевшего (еще не знал точно - уцелеет ли), отошедшего, изменившего.
Но его гений, его дар все расслышал и все приметил сразу. "Гражданская" реакция на смерть "друзей, братьев, товарищей" лирически не состоялась, растворилась в его готовности смотреть "на трагедию взглядом Шекспира" (Дельвигу, начало февраля 1826) - а реакция духовная, совестная, оттесненная чувствами "общественными", клубилась в интуиции, мучила неосознанностью, невысказанностью, неоформленностью.
И вдруг она нашла форму - форму вопроса (имеющего совсем другой предмет, но точно так же обращенного к совести и чувству вины): их смертью он потрясен - но ведь и она, которую он так любил, тоже умерла - отчего же к этой смерти он равнодушен?
И он "бухнулся" в глубины собственной души - и нашел там то, о чем написана элегия, заместившая, выходит, отклик на их смерть. "Великая скорбь", обретя свой изначальный, истинный - духовный - характер, вылилась в боль совести, в бесслезное рыдание виновного перед "легковерной тенью", отошедшего, изменившего ей. Не без смысла, видно, запись об обеих смертях - их и ее - нашла себе место как раз на том листке, где записана элегия: то ли эпиграф к ней, то ли примечание.
И вот после этого появился "Пророк" - другое стихотворение, заместившее отклик на их смерть.
По С.Л.Франку, отношение Пушкина к своему гению как к чуду, божественному дару - одно из двух главных оснований глубокой внутренней религиозности поэта. Другое основание - такое же пушкинское отношение к любви: она для него - как и "вдохновенье" - "признак Бога" ("Разговор книгопродавца с поэтом"). В элегии и "Пророке" оба основания представлены в предельной, до страдания, выраженности: в элегии (любовь) - как богооставленность, в "Пророке" (дар) - как богоприсутствие.
В элегии - беспощадно пристальный анализ состояния собственной души, с ее любовью, анализ, обнаруживающий для автора, на какой "позорно" низкой духовной ступени он, с этой своей любовью, находится.
В "Пророке" - последовательное описание беспощадной операции (В.Турбин когда-то сравнил ее с казнью), цель которой - преобразить влачащееся в "пустыне мрачной" и томимое "духовной жаждою" человеческое существо, поднять его на новую духовную ступень.
Операция эта, кстати, начинается со слуха:
И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полет...
В элегии "ангелов полета" он не "внял" (ведь "ангел" у него нередко то же, что и "тень": "Две тени милые, два данные судьбой Мне ангела во дни былые" - "Воспоминание", 1828, черн.),- в ней он "внимал" лишь "смерти весть", а как "младая тень" над ним летала, не слышал.
В элегии "недоступная черта" между ним и "тенью", между ним и "ангелами" - это власть страсти над любовью, плоти над духом, он упирается в эту глухую стенку, в тупик, жаждет перешагнуть ("Напрасно чувство возбуждал я") и не может.
В "Пророке" "недоступная черта" преодолена с той стороны: в ответ на его "духовную жажду" ангел, серафим нисходит к нему (не этим ли "опытом" будут вдохновлены полные надежды призывания "сюда, сюда!" в "Заклинании"?), нисходит - и через кровавые муки преображает грешную, глухую, празднословную и лукавую плоть; в эту плоть - власть которой превращает, в элегии, "пламенную душу" в "равнодушное" естество, едва ли не живой труп,- водвигает угль, пылающий огнем, и плоть лежит "как труп", чтобы после смертных мук восстать, по гласу Бога, обновленной и одухотворенной.
"Поэт - издалека заводит речь". Написанный автором "Гавриилиады" "Пророк" может быть соотнесен не только, как это принято, с Исайей и другими ветхозаветными книгами, но и с главой 9 "Деяний апостолов". Гонитель Христа Савл был осиян "светом с неба", "упал на землю", услышал с неба укоряющий Бога глас и повеление: "встань и иди",- и узнал, что он, Савл, для Господа "есть Мой избранный сосуд, чтобы возвещать имя Мое пред народами" ("...обходя моря и земли..." - словно формула дальнейшей судьбы апостола Павла; "Глаголом жги..." - тоже именно о нем могло бы быть сказано). И все это произошло с Савлом на пути ("Пророк": "на перепутье"; VI глава "Онегина": "Пускаюсь ныне в новый путь"). "Поэта - далеко заводит речь".
Все, что будет происходить дальше, говорит о том, что, написав "Пророка", он еще не вполне отдал себе отчет в том, что, собственно, он написал. (Ничего удивительного в том нет: любому даже просто хорошему поэту такое знакомо; кому незнакомо - тот не поэт.)
То есть он, конечно, понимал, что написанное - это нечто грандиозное и, может быть, неслыханное ("Памятники", скажем, писали многие поэты, и он напишет, но тут совсем другое); он ощущал гигантский общий смысл своего озарения: впервые его давнее восприятие своего собственного дара как чего-то перерастающего пределы привычного понимания поэзии обрело адекватную форму, язык, образный масштаб: "слово" было "найдено", и это было главное, что он ощутил сразу. Но то был, повторяю, лишь самый общий смысл сказанного (Лишь общий смысл, и притом в самом поверхностном виде, впоследствии был усвоен читателями, да и многими исследователями, преображаясь часто во впечатляющую метафору в библейском стиле, и только. В конечном счете все сводилось, как правило, к "роли поэта в обществе", к "задаче" поэзии "жечь сердца" в смысле - "воспламенять", "зажигать", на что-то "вдохновлять" и куда-то "вести". Кровавая операция преображения толковалась как метафора тяжелой жизни поэта, "духовная жажда" проскакивала без всякого смысла, поскольку неясен был смысл слова "духовный"; та же судьба постигла строку "Исполнись волею Моей" (не без помощи орфографии, упразднившей прописную букву). В итоге читательское, а во многом и научное, восприятие "Пророка" остановилось на предельно упрощенном, искаженном понимании того, с чего отношения Пушкина со своим творением лишь начались.).
Ему только предстояло понять, что произошло в его жизни с появлением "Пророка" и, главное, в какое тяжелое положение он, написав эти стихи, себя поставил.
9. Происходит почти невероятное: его, ссыльного, тесно связанного с заговорщиками, осужденными, казненными, сосланными, вызывает к себе коронованный недавно новый император, только что казнивший и сославший их, ведет с ним долгую и милостивую конфиденциальную беседу, закончившуюся своего рода джентльменским соглашением о сотрудничестве на благо Отечества; в обществе его носят на руках и чуть ли не тоже коронуют; он как на крыльях, пишет стансы "В надежде славы и добра", где без тени смущения и на глазах всего общества учит самодержца, как надо тому жить, что делать, кому подражать и как следует вести себя с побежденным противником; посылает каторжанам стихи ("Во глубине сибирских руд"), в которых через голову правительства обещает амнистию, намекая, что имеет на это основания; одним словом, находится в эйфории и соответственно ведет себя.
Основания для этого были, и притом - если иметь в виду его внимание к "странным сближениям" и веру в неслучайность всего с ним происходящего - едва ли не мистического характера.
За последние два года с ним произошел внутренний поворот, духовный, творческий и политический, связанный в первую очередь с "Борисом Годуновым" и онегинскими главами; в частности, работая над трагедией (где, кстати, Романовы названы "отечества надеждой", и это не только тактический шаг опального, жаждущего прощения автора, но и маркировка замысла: исследовать как раз ту эпоху, что предшествует воцарению нынешней династии с ее собственной более чем непростой историей),- работая над трагедией, погружаясь в поток российской истории, постигая дух ее, он окончательно избавляется от революционистской психологии и идеологии,- вот откуда его готовность "условливаться" с правительством не как с врагом, а как с законной властью, и отсюда же - его поведение с императором, соединяющее трезвость вассала с достоинством дворянина.