Страница 38 из 91
7. Во второй половине 20-х годов появляется упоминавшаяся выше тема: "Весна, весна, пора любви, Как тяжко мне твое явленье". Это - про обожаемую поэтами пору вдохновенья, роз и соловьев.
В третьей главе "Онегина" он самое любимое и возвышенное из своих созданий, Татьяну, подвергает испытанию страшной силой - "волшебным ядом желаний", ожиданием "блаженства темного", сотрясающим все существо.
Через два года - пятая глава: кошмарный сон, происходящий "карнавально", на святки, в крещенский сочельник: чудища, собравшиеся на свой шабаш, кричат, указывая на чистую девушку: "мое! мое!" - странно думать, что при этом была забыта "Гавриилиада", где претенденты на невинную "добычу", ряженые, маскированные, оспаривали ее (до драки) друг у друга; а если так, то богохульная поэма отзывается тут как пережитое автором бесовское наваждение ("Друг демона, повеса и предатель" называет он себя в финале "Гавриилиады". Любопытно, что "выпадание" образа героини из ряда масок словно нарочно подтверждает святоотеческое учение о том, что бесы могут являться в любом облике, кроме облика Богоматери. - В.Н.).
В этом году и появляется элегия "Под небом голубым...", где смерть - реальность посюсторонняя, обретающаяся здесь, в жизни. Смерть опознается в собственном равнодушии к "младой тени" - равнодушии, тождественном отрицанию ее бытия. Смерть как явление жизни он находит, таким образом, в собственной "пламенной душе", догадываясь, что небытие ("ничтожество", по-пушкински) начинается для человека там, где властвует не бессмертный дух, а смертная плоть; и что раз он, страстно любивший ее во плоти, равнодушен к ее живой душе, то выходит, что мертва не она, а он, что смерть - не в ней, умершей, а в нем, живом, что не она, а он - труп... Пусть не покажется жесткой метафора: она не мне принадлежит; а Пушкину, и им самим применена к себе. Правда, он сделает это значительно позже. Вспоминая в начале VIII главы "Онегина" историю своих отношений с Музой (сначала он ее, "вакханочку", "привел На шум пиров" - а потом уже она его "водила слушать... Хвалебный гимн Отцу миров"),- вспоминая об этом, он говорит:
Как часто по скалам Кавказа
Она Ленорой при луне
Со мной скакала на коне...
На эту Ленору если и обращали внимание, то лишь как на эмблему "эпохи романтизма" в творчестве Пушкина. Но все-таки - зачем именно Ленора?
Затем, что героиня знаменитой баллады Бюргера скачет на коне вместе с мертвым женихом. Муза-Ленора вывезла его, мертвого душой, из смерти - и повела слушать "хвалебный гимн". Еще через несколько лет, в 1835 году, в варианте "...Вновь я посетил", повторяется то же самое: Муза, "Поэзия как ангел утешитель Спасла меня, и я воскрес душой"; воскресшим называют то, что было мертвым.
Собственная мертвая душа - это как раз коллизия элегии "Под небом голубым...", определяемая, однако, с такою жесткостью лишь тогда, когда элегия далеко позади. В самой элегии автор слишком еще внутри этой коллизии, чтобы дать ей столь прямое название. "Под небом голубым..." - своего рода сон Татьяны; Татьяна проживает, чувствует, знает во сне то, "название" чего безуспешно ищет у Мартына Задеки; то, что ей только еще предстоит осмыслить в VII главе: "И начинает понемногу Моя Татьяна понимать (Теперь яснее, слава Богу)...",- и подвести итог: "Ужели слово найдено?"
Вот так и он, говоря о Леноре, находит "слово", определяющее, для него самого, то состояние собственной души, которое он наблюдал в элегии "Под небом голубым...".
В том же наброске "...Вновь я посетил", где говорится о воскресении души, он напишет: "...здесь меня таинственным щитом Святое провиденье осенило" (ср. "Хвалебный гимн Отцу миров"). Место, где это произошло, указано: Михайловское, где написана элегия "Под небом голубым...", где зародился "Пророк".
Связь между двумя стихотворениями оказывается неожиданно тесна.
Есть предание: молодой послушник прибежал к старцу и с трепетом поведал, что такой-то брат во Христе видит ангелов. Что ж, отвечал старец, это не великое диво, больше бы дивился я тому, кто видит свои грехи.
В элегии "Под небом голубым..." поэт оказывается близко к подобному диву. Пусть он еще не может найти слово, подвести итог тому, что открывает ему собственный гений в беспощадном исследовании состояния его души,- однако главное ему так же очевидно, как Татьяне в ее сне об Онегине: зрелище своего катастрофического духовного недостоинства, наводящее на образ "позора" (перевод из Ариосто), вызывающее неумышленные ассоциации со смертью, чреватое образом трупа.
Увидеть такое в себе - это надо осмелиться. Породившая элегию способность и готовность увидеть свой "позор", взглянуть столь прямо в лицо своему низшему "я" - высочайший взлет души. Это, может, и в самом деле большее диво, чем видеть ангелов.
Впрочем, будет и это: через месяц с лишним появится "шестикрылый серафим".
"Пророк" назревал в напряженном внутреннем процессе, начало ведущем еще из лицейских вещей (в том числе "Безверия"), включающем "Гавриилиаду" и мятущуюся лирику 20-х годов о смерти и бессмертии, историко-религиозную концепцию "Бориса Годунова", онегинские главы,- из этого ряда наиболее непосредственно, ближе всего по времени предшествует "Пророку" именно наша элегия, где собственная "пламенная душа" предстает автору поистине "пустыней мрачной" и где поистине нестерпимо томление "духовной жаждою". В чисто личном смысле "Пророк" - эманация элегии, порожденный ею порыв и прорыв.
Здесь пора вспомнить о моменте, ранее оставленном в стороне. Как напоминалось выше, "равнодушие" автора элегии было принято выводить из тогда же полученного известия о казни декабристов ("личное", так сказать, перевешено "общественным"). А с этим известием связывали замысел "Пророка" (точнее, единственную дошедшую до нас строку-вариант "Великой скорбию томим"). Тем самым элегия и "Пророк" виделись в совсем разных рядах, мысли об их связи не возникало.
Но все дело в том, откуда смотреть.
Да, то, что "Пророк" был замышлен как прямой отклик на казнь, более чем вероятно. Однако настоящая лирика не повинуется плану, заданному первым импульсом,- это точно выражено Цветаевой: "Поэт - издалека заводит речь. Поэта - далеко заводит речь". И Пушкин-лирик вышел из того возраста, когда мог - точнее, думал, что может - "привести" Музу туда, куда ему хочется. Пусть стихотворение было задумано под впечатлением вести о казни; но в эту сторону оном не пошло, в этом поле жить не захотело. "Великую скорбь" сменила "духовная жажда".
8. Событие повешения и ссылки "друзей, братьев, товарищей", обрушившись на поэта летом 1826 года, преследовало его всю остальную жизнь как проклятие. Об этом много написано, но роль события в собственно духовной жизни Пушкина почти не тронута, масштабы такой роли не уяснены.
Это был разлом во внутреннем бытии, в том числе в представлении о собственной судьбе. Две чаши весов колебались, то перевешивая друг друга, то пребывая в неустойчивом, тревожном равновесии.
На одной - чувство вины, невольной, но неизбывной и невыносимой, перед теми друзьями, с кем он, по справедливости, по "составу преступления", должен был бы разделить их вину и их участь, если не смертную (хотя вспомним его многочисленные виселицы), то каторжную,- но не разделил. Тот факт, что идейно он давно не с ними, вины не облегчал - наоборот: оказавшись исторически "умнее" их, он словно бы им изменил.
На другой - упорное, повелительное сознание, что так произошло не случайно, что здесь не "судьба" (названная им в этом же году "огромной обезьяной, которой дана полная воля"), а - промысел ("святое провиденье"), что так было для чего-то нужно. Иными словами - давнее сознание своего особого призвания, необычности своего гения, его "таинственной" (о чем будет сказано в "Арионе") предназначенности. Но это опять-таки нисколько не умаляло чувства вины, а может, и обостряло.
Одним словом - сознание своей промыслительной избранности связалось, на фоне трагедии декабрьского бунта, с пыткой для его совести, с сознанием вины.
Но случилось это не сразу.
"Бывают странные сближения",- скажет он о "Графе Нулине", написанном в дни событий на Сенатской площади, куда он едва не "бухнулся" лично (последняя по времени основательная работа на эту тему - И.3.Сурат. "Кто из богов мне возвратил...". Пушкин, Пущин и Гораций.- "Московский пушкинист", вып.II, М.,"Наследие", 1996.- В.Н.). Следующее странное сближение случилось спустя несколько месяцев, летом 1826 года, когда он одновременно "Услышал о смерти" пятерых декабристов и женщины, его возлюбленной во дни былые.
Одно из этих известий его, в момент получения, потрясло, наполнив "великой скорбию", а другое - нет. Но этому другому посвящена элегия, полная "великой скорби". А о первом не написалось ничего: автор было ринулся, но гений не пустил, у него были другие планы.