Страница 35 из 91
Не будет в "Заклинании" и мотива чувственности, подменяющей любовь. Ведь он зовет ее "не для того", чтобы овладеть миром невидимым на своей, так сказать, территории, но совсем для другого:
Хочу сказать, что все люблю я...
Того же, кому видится в "Заклинании" декадентского толка эротизм, спрошу: не случалось ли переживать или видеть объятия и поцелуи горячо любящих друг друга людей после казавшейся безнадежной или просто очень-очень долгой разлуки - войны, болезни с угрозой смерти, после тюрьмы, ссоры или разрыва? В эти мгновения счастья, поистине причастные вечности, не божественный разве эрос, чуждый всякого телесного эротизма, нисходит на людей, будь то стосковавшиеся супруги или просто любящие друзья? Что же сказать про мечту о свидании с теми, кого от нас отделяет черта, недоступная для земной, преходящей чувственности, но бессильная перед любовью? Кто не верит в высший, божественный эрос, тот толкует об изощренной некрофильской чувственности "Заклинания".
Вчуже это можно понять: уж слишком остро сочетание мертвенного, холодного, лунного, сине-фиолетового колорита с трепетом и пламенностью взывания. Но прислушаться: "Явись, возлюбленная тень... Искажена последней мукой. ...Иль как ужасное виденье...",- он готов на все теперь, лишь бы загладить то равнодушие, тот отстраненный, отчужденный взгляд на мертвую плоть: "Так вот кого любил я...": он готов встретить ее любою - лишь бы сказать, что тогда он ошибся, что "все люблю я".
А посреди этих взываний:
Не для того, что иногда
Сомненьем мучусь...
Каким сомненьем, в чем? Сама необъясненность слова говорит о том, что оно и так должно быть понятно: "сомнение", без дополнений и определений, есть, в сущности, термин: религиозное сомнение: есть ли жизнь там? есть ли бессмертие души? - все то, что мучило его в лирике начала 20-х годов ("Надеждой сладостной младенчески дыша", "Ты, сердцу непонятный мрак" и др.).
Вопрос о любви снова оказывается един с вопросом веры. Следующий шаг он сделает в "Для берегов отчизны дальной".
5. Собрав теперь вместе разнообразные равнодушия к смерти - своей ли, чужой, поэтического кумира, повешенных, возлюбленной, - легкомысленные шуточки, граничащие с кощунством, надежды на оживляющую "силу мечтанья", страстные призывы, обращенные туда, можно найти всему этому общий знаменатель. Он, конечно, есть. Это не идея или убеждение, а чувство, во всей суверенности и специфике этого понятия,- чувство, могущее быть выражено им только художественно, что и происходит,- чувство, говорящее, что смерти, в сущности нет. То есть она, конечно, существует, но - лишь в горизонтальном, физическом мире и имеет, стало быть, частичное, условное бытие; это лишь "ночлег" ("Телега жизни"); это - граница, или черта, которая непреодолима физически, но может быть проницаема духовно. Чувство это намекает: человек, полагающий в физической смерти абсолютный конец, сам уже не совсем жив; оно говорит: предоставь мертвым погребать своих мертвецов.
Тут мне обязательно скажут (если уже не сказали): нельзя же так буквально толковать поэтическое чувство и то, что является всего лишь художественным образом... Подобное снисходительное мнение о "художественности", о том, что она не столько выражает, сколько замещает правду, встречается особенно часто, по моим наблюдениям, как раз у людей, изучение "художественности" сделавших своей профессией. В ответ им повторю сказанное В. С. Соловьевым о том "раздвоении между мыслью и чувством, которым с прошлого (XVIII - В.Н.) века и до последнего времени страдает большинство художников и поэтов. Простодушно принимая механическое мировоззрение за всенаучное и единственно научное, а потому несомненное, веря ему на слово, эти служители красоты не верят в свое дело. Как художники они передают нам жизнь и душу природы, но при этом в уме своем убеждены, что она безжизненна и бездушна, что их чувство и вдохновение их обманывают, что красота есть субъективная иллюзия. А на самом деле иллюзия только в том, что отражение ходячих мнений на поверхности их сознания принимается ими за нечто более достоверное, чем та истина, которая открывается в глубине их собственного поэтического чувства".
Художественный образ - не Эвклидова реальность, он сверхдостоверен и именно потому кажется "условным" с точки зрения Эвклидовой логики; отсюда и "раздвоение между мыслью и чувством". "Поэт, - говорит современный поэт, - как и всякий человек, живущий сердцем и умом, всю жизнь колеблется между "да" и "нет", между верой и неверием. Но поэт, может быть, чаще других ощущает себя орудием высших сил: он и сам пишет, и кто-то как будто подсказывает ему, водит его рукой. Как писал Баратынский, "дарование есть поручение" (Александр Кушнер. "Иные, лучшие мне дороги права...". - "Новый мир" 1987,№1,с.234. - В.Н.). Что касается Пушкина, то существует прямое, без всякого "художества" и очень горькое собственное его свидетельство такого "раздвоения". Это знаменитый отрывок письма об "уроках чистого афеизма" (от апреля - первой половины мая 1824 года: - "...беру уроки чистого афеизма. Здесь англичанин, глухой философ, единственный умный афей (атеист), которого я еще встретил... Система не столь утешительная, как обыкновенно думают, но к несчастию более всего правдоподобная. ". - В.Н.). Обычно этот отрывок привлекают у нас как раз для доказательства "чистого афеизма" (хотя в таком случае зачем "уроки"?).
В другой своей работе я уже пытался прочесть его, обращая внимание на моменты, всеми обойденные, кроме (как я узнал позже) С.Л.Франка, проделавшего сходный анализ полвека назад, поэтому сошлюсь на него: "Своего наставника в атеизме "англичанина, глухого философа" он (Пушкин. - В.Н.) называет "единственным умным афеем, которого я еще встретил", а о своем мировоззрении он отзывается: "Система не столь утешительная, как обыкновенно думают, но, к несчастию, более всего правдоподобная". Сердце Пушкина влеклось, очевидно, уже в то время к совсем иному мировоззрению" (С.Л.Франк. Этюды о Пушкине. Изд.3-е, Париж, 1987,с.37. - В.Н.). "Несчастие", о котором пишет Пушкин, в том, что "неутешительную" систему приходится принимать - она, как сказал бы Соловьев, отвечает "механическому" мировоззрению как "всенаучному и единственно научному, а потому несомненному". Видно, как Пушкин, явно считающий свой "афеизм" не очень "чистым", отчаянно ищет истину, пусть хоть "неутешительную", но чтобы это была доказанная истина.
О том, что такая потребность в истине, жажда избавиться от "раздвоения" существовала издавна, говорит написанное еще восемнадцатилетним лицеистом стихотворение "Безверие", где, рисуя душевные муки "отпадшего от веры", "собою страждущего" человека, он все эти переживания вмещает в формулу: "Ум ищет Божества, а сердце не находит" - и требует "снисхожденья", а не порицания.
Герой стихотворения нигде не исходит из того, что отсутствует сам предмет веры, что "Божества", которого "ум ищет", не существует объективно,- все время говорится лишь о том, что его "сердце не находит". А близко к финалу - прямая речь, посвященная вожделенной, но недостижимой мечте: "С одной лишь верою повергнуться пред Богом!" Таким образом, название концептуально точно: стихи не о безбожии, а о безверии ("Бабушка, а Бог знает, что мы в Него не верим?" - вопрос современного ребенка. - В.Н.).
Все это у нас привычно списывали на "заданную тему" (выпускной экзамен 1817 года), тем самым видя в стихах акт лицемерия (что, впрочем, никого не беспокоило); внешние обстоятельства снова впереди текста. Но что в таком случае мешало изобразить законченного безбожника и осудить его? - лицемерить так лицемерить. Однако Пушкин выбирает более лирический и, видимо, отвечающий требованиям совести ракурс; объемность и драматизм стихов связаны с этичностью позиции. Но еще важнее другое: созданная в юношеском стихотворении духовная ситуация будет в точности повторена зрелым поэтом в элегии "Под небом голубым...". Разница лишь в предметах: в "Безверии" это "Божество", в элегии - "младая тень"; но отношения совпадают совершенно. "Божество" в "Безверии" явно существует в действительности - его как бы нет только для "несчастного", который "Безумно погасил отрадный сердцу свет"; "младая тень" в элегии тоже несомненно существует, но ее как бы нет для автора, который воздвиг в своей душе "недоступную черту" равнодушия. "Недоступная черта", собственно, и есть причина терзаний героя "Безверия", к которому "мощная... рука с дарами мира Не простирается из-за пределов мира..." Отсюда - если автор элегии равнодушен, то и герой "Безверия" - "Холодный ко всему и чуждый к умиленью".