Страница 34 из 91
В таком случае понятно, что значит: "Так вот кого любил я..." Так вот что я любил... Взгляд на труп.
Здесь у этого ощущения огромный объем. Ища его границ, нахожу с одного края - "Сцену из Фауста" с мучительным, близким к самоистязанию, анализом:
На жертву прихоти моей
Гляжу, упившись наслажденьем,
С неодолимым отвращеньем...-
и дальше "жертва прихоти" сравнивается, конечно, с трупом.
А с другого края - заупокойная стихира:
"Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть, и вижду во гробех лежащую, по образу Божию созданную нашу красоту, безобразну, и безславну, не имущу вида..."
Расстояние между "Сценой..." и стихирой необозримо - но лишь по житейским меркам. По духовным - иначе. И там, и там - протест духа против смерти, безобразящей и бесславящей "по образу Божию созданную нашу красоту". Разница в том, что Фауст, со своею "прихотью", со своим "наслажденьем", оказывается непосредственно причастен смерти, ее безобразию и бесславию, оказывается заодно с ней, оттого дальше и сравнивается с грабителем и убийцей. Это говорит ему Мефистофель. Он говорит Фаусту правду, и тот, не выдержав пытки, его прогоняет. Прогоняет, однако, не сразу после ужасных и циничных слов об "ободранном теле" зарезанного "нищего", о "продажной красе" и "разврате" - это Фауст еще вынес,- а после следующих слов:
Потом из этого всего,
Одно ты вывел заключенье...,
Фауст.
Сокройся, адское творенье,
Беги от взора моего!
Мефистофель не договорил, и Фауст знает - чего именно тот не договорил, и страшится услышать это. Из всего контекста явствует, что он боится собственного "заключенья": любви нет, это красивая выдумка, мечта, есть лишь "наслажденье" телом.
Если же так - и в самом деле впору "Все утопить"...
История постижения Пушкиным того, что такое любовь, история драматическая, длительная, полная трагических сомнений в том; способен ли он на истинную любовь, то есть такую, которая захватывает все существо (в то время как его существо "захвачено" Музой), история и породившая, как я убежден, лирический миф об "утаенной любви" (который есть не что иное, как жажда истинной любви),- эта история требует отдельного, шаг за шагом, уяснения (начать такое уяснение я отважился в цикле статей "Лирика Пушкина": "Литература в школе",1994,№4-6; 1995,№ 1. - В.Н.). "Сцена из Фауста" (1825) - один из самых отчаянных ее шагов. Элегия "Под небом голубым..." - не менее, если не более, отчаянный момент в стремлении постигнуть - что же такое настоящая - то есть не чреватая смертью - любовь.
Но такое стремление есть стремление религиозное, познание любви есть богопознание, жажда истинной любви - духовная жажда. Любовь не просто связана с верой, любовь есть вера в действии.
И в элегии тема любви есть тема веры: ведь он не слышал и не знал, как летала над ним младая тень,- он в это верит, и безусловно верит; в данном случае это прежде всего тема веры в наличие иного мира, невидимого. И с этим связано величайшее духовное напряжение элегии как лирического процесса. В ней приходят в непосредственное, как говорится жесткое, соприкосновение здесь и там. Это любимые слова Жуковского - можно сказать, из его поэтического символа веры. В элегии Пушкина здесь и там не символичны, это реальность, осязаемая перстами души, и она причиняет боль, ибо персты натыкаются на "недоступную черту" - черту между живым и мертвым: так вот кого любил я!.. "Где муки, где любовь?"
Обычно, повторяю, толкуют о "парадоксе": мол, любил с такою страстью, а о смерти узнал с равнодушием - как странно! Может быть, даже наверное, он и сам чувствовал "парадокс" и странность. Но для его гения ни парадокса, ни странности нет. Объясняя его чувства, гений говорит:
Так вот кого любил я пламенной душой
С таким тяжелым напряженьем,
С такою нежною, томительной тоской,
С таким безумством и мученьем!
Из всех определений той любви гений выбирает (кроме одного-единственного "нежною") сплошь отрицательные, связанные не с здоровым и живительным, а с болезненным и смертельным. Может ли быть столь безысходно мрачной характеристика истинной любви в ее полноте, радости, жизненной силе? "Тяжелое напряженье" - в родстве с совсем другим: с "неодолимым отвращеньем" ("Сцена из Фауста"), с "тяжелым умиленьем", которое появится в VII главе "Онегина"
Как грустно мне твое явленье,
Весна, весна, пора любви!
(Вариант: Как тяжко мне твое явленье)
.....
С каким тяжелым умиленьем
Я наслаждаюсь дуновеньем
В лицо мне веющей весны...
.....
Все, что ликует и блестит,
Наводит скуку и томленье...
(А дальше будет: "...весной я болен; Кровь бродит; чувства, ум тоскою стеснены..." - "Осень", 1833). Комплексом отрицательных ощущений сопровождается определенное плотское состояние ("Кровь бродит"), которое чем дальше, тем яснее осознается как нездоровое ("болен"), враждебное, мешающее жить и творить, отзывающее! смертельным.
В сущности, описание страсти к ней, данное в элегии, есть каталог черт самодовлеющей чувственности, в обиходе на каждом шагу самозванно присваивающей имя "любовь".
И тогда, в самом деле, никакого парадокса - любил страстно, а смерти отнесся равнодушно - нет; связь здесь не парадоксальная, прямая: чем сильнее власть чувственности над духом, тем естественнее равнодушие, когда "объект" исчезает как чувственный: с глаз долой - из сердца вон. Вот она, "недоступная черта".
Пастернак мечтал написать "восемь строк о свойствах страсти". В шестнадцати пушкинских строках явлено одно лишь свойство одной страсти, страсти чисто плотской: свойство превращать живое в мертвое. Ведь автор элегии только что говорил о "младой тени", и тут же выходит, что он равнодушен - и не к камню какому-нибудь или, в самом деле, к трупу (на труп он как раз взирает с ужасом: "Так вот кого..."), - нет, он равнодушен к ней, к этой тени, к живой душе. В физической жизни она умерла лишь физически, лишь телом; в его "пламенной душе" она умерла совсем; вот в чем "позор".
В обыденном, нижнем, душевном плане он, подобно Фаусту, еще склонен отождествлять страсть с любовью и недоумевать (вроде нас): как же так, было тяжелое напряженье, нежная, томительная тоска, было безумство, было мученье - одним словом, любовь! - а теперь ничего? Но в высшем, духовном плане он, точнее его гений, чувствует другое: что же это была за любовь, столь бренная, столь просто исчезнувшая? Так вот как любил я...
Так чувствует его гений, слышит его интуиция (пока он сам недоумевает и содрогается над "парадоксом", ищет ответа и обращается за помощью к Ариосто) - и оттого элегию переполняет боль и жалость к ней, "бедной, легковерной тени", что доверчиво летала над ним. Вся элегия - сплошное рыдание по ней и по себе: ее живая душа, младая тень, и его "пламенная душа", оказывается, ничем не связаны... Он рыдает о том, что не может рыдать над ней.
Это высшее "я" человека рыдает над низшим, это скорбит о нас Царство Божие, что внутрь нас есть, скорбит Бог, Который есть любовь. Элегия не говорит этого, она это являет - клубящаяся стихия мыслящего чувства, вихрь духовных ощущений, для самого автора покамест лишь отчасти постижимых.
Устремления духа слишком часто невнятны душе, и чувства свои мы нередко толкуем превратно. Так случится с Онегиным в VIII главе романа: ведь он поистине любит Татьяну, его "Душе настало пробужденье",- но свое собственное чувство к ней он еще не постиг: судя по его письму, он продолжает понимать и расценивать это чувство в привычном плане "страсти нежной" - оттого Татьяна и называет его "чувства мелкого рабом". Что такое любовь - это ему, может быть, объяснит последний разговор с Татьяной.
И высший план элегии "Под небом голубым...", в котором гений автора, его дух уже постигает, "от противного", истинную сущность любви,- самому автору еще предстоит лирически осваивать. Вот почему у элегии будет продолжение, в котором автора ждет то же, что, может быть, ждет Онегина за пределами романа. А именно: в "Заклинании", через четыре года, ему откроется высший, духовный план той любви, которая в элегии явилась лишь в натуральном естестве низшего, душевного бытия. Там он осмыслит свое чувство по-другому, он будет звать ее - "Явись... Приди..." - перелететь через "недоступную черту" физического: там этой черты, в сущности, нет, отсюда - свобода и уверенность взывания, открытость финала, как распахнутость объятий: вот-вот явится.