Страница 19 из 91
Октябрь уж наступил; уж роща отряхает
Последние листы с нагих своих ветвей...
Указывая на "невозможность что-либо отряхнуть с нагих ветвей", исследователь причислил эти стихи к "неясным". Конечно, "яснее" и точнее было бы сказать о ветвях, на каждой из которых сохранилось два, три, несколько листочков. Однако такая точность уничтожила бы живой и эстетически полнокровный образ. Да и в бытовой речи, говоря об обнажающейся осенью роще, мы вряд ли будем говорить о количестве листьев и скажем, наверное, о голых или почти голых ветвях, то есть предпочтем выразиться "неточно". Пушкин пользуется для создания художественного образа обычным бытовым зрением, приблизительно фиксирующим некоторую очевидность.
С точки зрения рациональной, логической, выходит парадокс. Фактически точное определение, указывающее на количество листьев, не создает истины образа, а впечатляющий образ - листья, падающие с нагих ветвей, - неточен, не отвечает "фактам". Где же вся истина, полная и исчерпывающая? Выходит, что она непостижима: мы можем ее наблюдать, созерцать "бытовым" зрением, но овладеть ею логически, рационально не можем. Полная истина не вмещается ни в нашу логику, ни в наше слово: находясь совсем рядом, лицом к лицу с нами, доступная созерцанию, она в то же время находится словно в заколдованном пространстве.
Но Пушкин и не пытается в это пространство проникнуть. Подчиняясь предстоящей ему тайне, он лишь обозначает "заколдованное" пространство истины доступными ему координатами: двумя "неполными" и "неточными" определениями, которые к тому же состоят в парадоксальных отношениях, отрицая друг друга; в результате получается живая картина, которую мы можем увидеть внутренним взором: образ облетающих деревьев, полностью отвечающий истине - как художественной, так и фактической. Не "овладевая" истиной рассудочно и словесно, не проникая в нее рационально, мы проникаемся ею, попадаем в поле ее тяготения, в ее таинственное пространство.
На этом принципе парадокса - когда нам даются лишь некоторые "противолежащие" границы пространства истины - пространства тайны,- построено все стихотворение "Осень":
Унылая, пора! очей очарованье,
Приятна мне твоя прощальная краса -
Люблю я пышное природы увяданье...
Образ очерчивается, "обводится" определениями, каждое из которых не смыкается с другим, не дополняет другое, а резко другому противовесит. "Контур" получается прерывистым, пунктирным, равновесие - неустойчивым, качающимся, пространство - подвижным, мерцающим, незамкнутым и - втягивающим в себя. Истина - очевидная, но снова "непостижная уму", не названная "точно" никаким словом, но явленная,- овладевает нами.
Вряд ли можно найти другое стихотворение, которое было бы одновременно столь смиренным и столь страстным, умиротворяющим и пронзающим, как "Я вас любил; любовь еще быть может..."; мы никогда не сможем ни назвать, ни даже для себя решить окончательно, что же преобладает, что выражается здесь в итоге: подавляемая ревность или самоотвержение, понимание или обида, горечь неоцененного и потому затухающего чувства или его скрытое пламя, "любил" или "люблю". Мы в силовом поле, образуемом "разнозаряженными" реальностями, которые противостоят и взаимодействуют, борются и ведут диалог, в результате чего мы проникаемся истиной, созерцаем ее прекрасную непостижимость.
В известном эпизоде "Капитанской дочки" Гринев видит и слышит, как сидящие за столом "Пугачев и человек десять казацких старшин... разгоряченные вином, с красными рожами и блистающими глазами", поют народную песню о виселице, которая ждет и разбойника, героя песни, и их самих: "Их грозные лица, стройные голоса, унылое выражение, которое придавали они словам и без того выразительным,- все это потрясало меня каким-то пиитическим ужасом". "Красные рожи" и "пиитический ужас" - стилистически несовместимые выражения, две правды, относящиеся к разным уровням жизни, между ними огромная внутренняя дистанция, эмоциональная и эстетическая. И снова "разряды", проскакивающие между этими "полюсами", образуют в контексте эпизода не нечто "третье" и не "сумму", а напряженное поле, где ужас и мрак жизни связаны с ее же светом и красотой какою-то парадоксальной трагической гармонией - "непостижной уму", но проникновенной и потрясающей.
Вспоминается "жало мудрыя змеи" ("Пророк") - двойной, раздвоенный язык, которому дано поведать о тайне. Мудрость Пушкина в том, что он не берется выразить истину - он выражает ее невыразимость; он указывает на ее тайну - и тогда истина является сама: "Печаль моя светла".
Описанное есть одно из общих качеств искусства, природное его свойство, встречающееся нередко и у других художников. Но одно дело - природное свойство огня испускать свет, другое - использование огня для освещения. Природное свойство искусства для Пушкина уже не только свойство, но - творческое орудие, взятое у природы и усовершенствованное: принцип построения образа. В том числе - образа человека. И - что для нас в данном случае особенно важно - человека грешного, "падшего".
В мире Пушкина очень много таких людей - преступников, убийц, предателей. Деяния их несомненно ужасны, но сами эти люди вызывают не только антипатию (как, например, шекспировские Яго, Ричард III, Клавдий из "Гамлета", Эдмунд и другие персонажи "Короля Лира" и пр.). Пугачев и ужасен в своем зверстве, и прекрасен в бескорыстии, широте и благородстве. Барон из трагедии с откровенно парадоксальным названием "Скупой рыцарь" совмещает стяжательство с рыцарским духом, величие с низостью. Борис Годунов преступен, но и несчастен, он и знает свою вину, и катастрофически ее не понимает. Анджело, добивающийся Изабелы, сознает свою бесчестность, но не может бороться с собой, в финале же сурово говорит, что заслужил смерть.
Противостоянием злого и доброго художественно создается пространство личности, имеющее иррациональную глубину. Оказывается, что Пушкин, не умаляя зла, творимого героями, в то же время сочувствует им.
Однако здесь не то сочувствие, что знакомо нам по греческой трагедии, представлявшей человека жертвой Рока; не скорбь Гамлета над несчастной человеческой участью. В судьбах героев Пушкина нет фатальной неотвратимости, в мире Пушкина нет зла, которое совершалось бы по "роковым" причинам, по склонности характеров, будь то смерть Графини в "Пиковой Даме", или предательство Князя ("Русалка"), или отравление Моцарта. Зло всегда обусловлено - наводнение ли это (результат горделивого произвола Петра, воздвигшего город в опасном месте, "под морем", "назло" не только "надменному соседу", но и самой природе) или иное стихийное бедствие ("Бог насылал на землю нашу глад",- говорит царь Борис, втайне зная, за что). Зло всегда имеет свой "резон" и творится людьми сознательно, с вполне постижимыми целями, по свободному выбору. И делают этот выбор у Пушкина личности яркие, характеры могучие; в них есть качества, противоположные их преступлению; сквозь мрак их деяний различима печать человеческой силы и красоты, высокого духа; еще немного - и о них можно было бы сказать словами Гамлета: "Что за мастерское создание человек!"... Но к ним же применимы слова Татьяны: "Как с вашим сердцем и умом Быть чувства мелкого рабом?"
Понять "механизм" этого противоречия, составляющего суть пушкинских "злодеев", нередко пытались через анализ их психологии. Пушкин и в самом деле несравненный знаток человеческой души - но он не "психологический" писатель: то, что называется психологизмом - анализ душевных состояний, описание их,- не является его художественной целью.
Чужая душа - потемки, говорит пословица. Художник-"психолог" спускается в потемки чужих душ, чтобы докопаться, сквозь общее всем людям, до замкнутого мира личности, до тайны, которая у каждой души своя. Предмет анализа как такового - человек как именно другой человек, то есть как объект познания, интересный тем, чем он отличен от иных людей. То, что людей объединяет - некая общая для всех истина,- как бы выносится за скобки либо предстает преломленным через многие "частные" истины, которые, в свою очередь, преломлены через сознание художника, увидены и истолкованы так, как свойственно только ему.