Страница 18 из 91
"
Что за мастерское создание человек! Как бесконечен способностью! В обличий и движении - как выразителен и чудесен! В действии - как сходен с ангелом! В постижении - как сходен с Божеством! Краса вселенной! Венец всего живущего! А что для меня эта квинтэссенция праха?" ("Гамлет").
Этот вопль скорби и отчаяния раздался в начале эпохи, которой суждено было разработать и оформить философию, направленную "противу господствующей религии, вечного источника поэзии у всех народов" (Пушкин), философию материализма и рационализма, оборотной стороной которой стали фатализм, дурной мистицизм и разнообразные суеверия; в эпоху, признавшую единственной абсолютной реальностью небытие, из которого появляется на свет человек и в которое он возвращается,- и назвавшую себя эпохой торжества Разума, веком Просвещения.
Если христианство было, по выражению Пушкина, величайшим духовным переворотом в жизни Западной Европы, то теперь совершилась духовная катастрофа. Ведь все происходящее имело место не в языческом мире, не знавшем Бога, не среди людей, живших до Христа, а в таком мире, который существовал после Христа, знал Христа тысячу лет, да и возник-то, как таковой, благодаря христианству. В европейском сознании многое пошло так, словно никакого Христа не было, не было не только Евангелия, но и Ветхого Завета, не только тысяч христианских мучеников и подвижников, но и религиозных прозрений идеалистов Греции. Словно все вернулось далеко назад - к моменту грехопадения.
Вновь возникшее трагическое сознание пропасти между величием человека и его уделом на земле, между идеалом и реальностью (как понимало их новоевропейское сознание) было источником как вдохновеннейших дерзновений и открытий, так и мучительных и часто бесплодных поисков, путаницы, двусмысленностей и тенденций прямого нравственного, а порой и художественного упадка; "все высокие чувства, драгоценные человечеству, - пишет Пушкин,- были принесены в жертву демону смеха и иронии", "греческая древность осмеяна, святыня обоих Заветов (Ветхого и Нового.- В.Н.) обругана", поэзия превращалась в "мелочные игрушки остроумия", роман делался "скучной проповедью или галереей соблазнительных картин". Вольтер цинично осмеивал в своей поэме национальную героиню Франции Жанну Д'Арк, погибшую на костре; Байрон окружил романтическим "бунтарским" ореолом первоубийцу Каина; слова гетевского Мефистофеля: "Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно творит добро",- истолковывались и стяжали авторитет в качестве оправдания зла. Это была эпоха и циническая, и трагическая - обе эти стороны ее получили выражение в словах пушкинского Сальери: "Все говорят: нет правды на земле; Но правды нет - и выше".
Но Христос был, Евангелие существовало, и уже ничто не могло сделать это не бывшим и уничтожить христианскую "закваску" европейского сознания - и оно металось между Роком и Богом, между Богочеловеком Христом и человекобогом Прометеем, между мечтой о бессмертии и жаждой получить все блага здесь и сейчас; металось, пытаясь то ли что-то выбрать, то ли как-то все сочетать, испытывая притом тайное чувство вины и тайную потребность оправдаться,- и в результате неудач выходя к агрессивной идее несовершенства мира. Идея эта, мрачная и демоническая, заключала в себе своего рода удобство: она была универсальна, то есть годилась для любого мировоззрения, от абстрактно-религиозного до безбожного, и, благодаря своей духовной пустоте, могла являться в разных вариантах: богоборчества или человекобожества, откровенного равнодушия ко всему кроме выгоды или призыва все разрушить, "все утопить" (Пушкин, "Сцена из Фауста"), утопических мечтаний или пафоса революционной переделки мира, откровенного аморализма ("все дозволено" Ивана Карамазова) и уголовщины.
А этой разрушительной идее на каждом шагу противостояла очевидная красота мира, природы, человеческого творчества, проявлений высокого духа, разума и совести - все то, что было объяснено только христианской верой и непротиворечиво вписывалось только в христианскую картину мира. И все это с необыкновенной силой выражалось в лучших созданиях культуры Европы.
Художник чаще всего творил свою картину жизни изнутри ее мрака; но из окна тюрьмы виден лишь клочок неба. Иная картина мира - мира, освещенного солнцем Высшей правды,- в таких координатах была невозможна, требовала условных приемов разного рода; такой условностью выглядит, к примеру, вторая часть "Фауста" Гете (особенно финал, где Мефистофель терпит поражение, а душу Фауста уносят ангелы) по сравнению с первой частью, где полновластно хозяйничает дух зла.
Трагизм новоевропейского сознания был иной, чем трагизм языческого фатализма: там была "загадка" мироустройства, неразрешимая интеллектуальная проблема, возникшая из незнания Бога,- здесь была духовная драма бунтующего сознания. Сознание это хотело бы обойти Бога, перешагнуть через Христа, переосмыслив христианские ценности, приспособив их к преходящим земным нуждам, - но не может этого сделать до конца, будучи сознанием христианским.
В результате единое Бытие было расколото надвое: все темное и мрачное в нем, все совершаемое в обход Бога, порожденное человеческим грехом, своеволием, ложью было отнесено к области действительности, подлинной и основной реальности (оттого "реализмом" нередко именовалось именно воспроизведение мрака жизни); а все причастное Богу как Источнику жизни, правды и добра - к области идеала, понимаемого притом как нечто не вполне реальное или вовсе недостижимое, доступное не практике, а мечте. Возникла фундаментальная коллизия художественной культуры нового времени: "противоречие между идеалом (мечтой) и действительностью".
Это противоречие выражала, им мучилась, его пыталась разрешить европейская культура - прежде всего литература; в этом стремлении - основа ее величия и ее трагизма.
Русским наследником ее оказался Пушкин. И в его лице культура совершила неожиданное; об этом выразительно сказал на рубеже прошлого и нынешнего веков в статье, посвященной столетию Пушкина, Лев Шестов:
"Пушкину нужно показать нам, что идеалы существуют на самом деле, что правда не всегда в лохмотьях ходит и что наряженная в парчу неправда на самом деле, а не только в мечтах склоняет свою голову перед высшим идеалом добра. Пушкин нашел в русской жизни Татьяну, и Онегин ушел от нее опозоренный и уничтоженный в своем бессмысленном отрицании. Он знает теперь, что ему нужно возвыситься, а не снизойти к Тане. В этом его спасение и наша великая отрада"; "Там, в Европе, лучшие, самые великие люди не умели отыскать в жизни тех элементов, которые бы примирили видимую неправду действительной жизни с невидимыми, но всем бесконечно дорогими идеалами, которые каждый, даже самый ничтожный человек вечно и неизменно хранит в своей душе. Мы с гордостью можем сказать, что этот вопрос поставила и разрешила русская литература, и с удивлением, с благоговением может теперь указать на Пушкина: он первый не ушел с дороги, увидев перед собой страшного сфинкса, пожравшего уже не одного великого борца за человечество. Сфинкс спросил его: как можно быть идеалистом, оставаясь вместе с тем и реалистом, как можно, глядя на жизнь, верить в правду и добро? Пушкин отвечал ему: да можно, и насмешливое и страшное чудовище ушло с дороги" (Лев Шестов. Умозрение и откровение. Религиозная философия Владимира Соловьева и другие статьи. YMCA-Press, Париж, 1964, с.337, 334. - В.Н.).
Размышляя о том, каким образом Пушкин, по словам того же Л.Шестова, "введший идеализм в нашу литературу, основал в ней также и реализм", какова художественная природа сочетания того, что ни у кого другого не сочеталось,- не следует искать никакого специфического "секрета": Пушкин весь на виду и все основные присущие ему творческие особенности очевидны, они встречаются в том или ином качестве и сочетании у других художников - это общие свойства искусства, ничего небывалого Пушкин не выдумал. Другое дело - как и чему служат они у Пушкина.
2. Общеизвестна феноменальная пушкинская точность: ни одного слова нельзя заменить иным или переставить на другое место. Вероятно, поэтому в начале нашего века одного исследователя (А.Тамамшева, автора обзора "осенних мотивов" у Пушкина - сб. "Пушкинист", вып.II, Пг., 1916 - В.Н.) привели в недоумение знаменитые строки "Осени":