Страница 14 из 91
И Пушкин, в ответ на этот взгляд прямо в глубины его души, словно вспоминает все то же свое "Безверие", где о забывшем Бога говорится:
Лишенный всех опор отпадший веры сын
Уж видит с ужасом, что в свете он один,
И мощная к нему рука с дарами мира
Не простирается из-за пределов мира...
И теперь в ответе владыке пишет:
И ныне с высоты духовной
Мне руку простираешь ты...
Здесь, думаю, и ответ на вопрос о неоднократности общения. Чья "рука... из-за пределов мира" имеется в виду в юношеском стихотворении?
Не Рука ли Того, Кто этот мир создал?
И не ту же ли Руку имеет в виду Пушкин теперь - но ныне уже милосердно "простертую" к нему через тихое увещание российского пастыря?
Это значит, что лирическая позиция Пушкина в ответе святителю определена не только волнением благодарности, покаянием, чувством облегчения, радостью, что тебя услышали, поняли, пожалели, ободрили; не только подлинно христианским смирением; эта позиция, можно сказать, догматически точна. Она чужда подобострастного человекоугодия: отвечая святителю, поэт обращается к Тому, против Кого он взбунтовался в своем стихотворении больше года назад и Кто внушил святителю его тихое увещание. И "голос величавый", о котором говорится в ответе Пушкина, - это в конечном счете тот "Бога глас", который и в самом деле не раз "внезапно поражал" поэта в разные моменты его жизни,- и тогда появлялись "Безверие", "Возрождение", другие произведения, где особенно явственно сказывается "духовная жажда", жажда веры; тот "Бога глас", который "поразил" его и "воззвал" к нему в "Пророке".
Не стоит - как это делают иногда "справа" - возводить ответ Пушкина Филарету в степень едва ли не самого лучшего или по меньшей степени самого дельного, что написал поэт; но не следует принижать его поэтические достоинства "слева". На стихотворении и в самом деле лежит печать сиюминутности, совсем не характерная для Пушкина, которому всегда нужна была, для точного и адекватного выражения, временная дистанция, порой немалая. И все же обыкновение глубоко продумывать всю художественную систему вещи, весь ее ход, каждое слово Пушкину не изменило и тут. И самым главным для него оказалась в этом ответе связь с собственным "Пророком", от которого он в стихотворении "Дар напрасный..." попытался "отречься", убежать, как пророк Иона от своего предназначения. Последняя строфа (у Пушкина всегда очень важная) ответа Филарету вся целиком построена на мотивах "Пророка" ("пустыня мрачная", "угль, пылающий огнем" и т.д.):
Твоим огнем душа палима,
Отвергла мрак земных сует,
И внемлет арфе серафима
В священном ужасе поэт.
Все знаменует возвращение к тому пониманию своей жизни, дара, служения, долга, какое запечатлено в "Пророке".
Все это необходимо видеть еще и потому, что с этой последней строфой ответа святителю связана еще одна легенда. Якобы у Пушкина был еще и другой вариант финала, который "остался в черновике":
Твоим огнем душа согрета, Отвергла мрак земных сует, И внемлет арфе Филарета В священном ужасе поэт.
Из всей мифологии, связанной с диалогом святителя и поэта, данная легенда - самая распространенная и устойчивая. Между тем "вариант" наглядно демонстрирует глухоту его распространителей к поэтическому языку и голосу Пушкина и пагубность попыток не только истолковать, но и изменить пушкинский текст в соответствии с религиозно-"идеологическим" заданием.
Никакого "черновика" послания к святителю Филарету в природе не существует, он до нас не дошел и никому никогда известен не был. Текст стихотворения существует лишь в том варианте, какой Пушкин напечатал в "Литературной Газете" Дельвига 25 февраля 1830 года, затем без всяких изменений перепечатал в третьей части "Стихотворений Александра Пушкина" (1832) и, наконец, готовил к новому изданию в 1836 году. Так называемый "вариант" возник ровно полвека спустя (См. "Русский архив", 1881, №1, с.206. - В.Н.), когда Пушкин, после торжеств 1880 года, вновь становился "актуален" и вокруг него разворачивалась борьба "либералов" и "консерваторов" как светских, так и церковных. "Вариант" возник в среде людей, безусловно ценящих Пушкина, но желающих во что бы то ни стало представить его как можно более благочестивым во всех проявлениях, а к тому же не чутких к его слову. Четверостишие никаким образом не вяжется с совершенным поэтическим мастерством Пушкина, оно кричаще противоречит его безукоризненному, абсолютному такту, музыкальному слуху и чувству меры; оно безвкусно; наконец, что главное, оно не соответствует замыслу и смыслу как последней строфы, так и всего стихотворения.
Начать хотя бы с рифмовки: согрета - сует - Филарета - поэт. Подобный случай у Пушкина есть:
Но день протек, и нет ответа,
Другой настал; все нет как нет.
Бледна как тень, с утра одета,
Татьяна ждет: когда ж ответ?
Удручающее однообразие окончаний абсолютно соответствует положению: напряженное, нервически-тревожное ожидание Татьяной ответа на письмо Онегину озвучено словно тупо-монотонными ударами сердца или тоскливым стуком часов, отмеряющих неумолимо растягивающееся время. Поистине звук и смысл у Пушкина составляют одно целое. Может ли точно так же быть "озвучено" чувство потрясенности поэта, охваченности его "священным ужасом", сопровождающееся "слезами"? Получится либо тоскливая монотонность, либо - если добавить темперамента - нечто вроде марша; в любом случае выйдет почти пародия.
Далее. Ничто не мешает нам представить - пусть и весьма условно - некую обобщенную фигуру, скажем, Поэта, который "на лире вдохновенной... бряцал"; внятен нам и образ серафима: в "Пророке" с мечом, в ответе Филарету - с "арфой". Но реальный, во плоти, митрополит Московский, который - в высоко символическом контексте стихотворения - "бряцает на лире"? Играющий на арфе Филарет?
Уже одно созвучие "арфефи" говорит о том, что Пушкиным тут, что называется, не пахнет. Может быть, для иного читателя, особенно для его глаза, это "арфефи" проскакивает незаметно - но у Пушкина с его органической музыкальностью такая какофония попросту немыслима. И какой уж тут "священный ужас"...
Наконец, главное. Последняя строфа послания, как уже говорилось, построена на мотивах "Пророка", где речь идет об угле, "пылающем огнем". Отсюда - "Твоим огнем душа палима"; это тот же палящий, попаляющий огонь, который и в финале "Пророка" ("Глаголом жги..."), и в "Воспоминании", где о мучительных угрызениях совести говорится: "горят во мне..." "Умеренное" тепло несовместимо со "священным ужасом", и нет здесь места вялому "согрета" - Пушкин точен, как всегда. Перед нами пример того, как замена лишь одного-двух слов разрушает всю тонкую и точную смысловую структуру его текста и к чему приводят иные благие намерения.
Легенды, как и искусство, бывают разные. Иной "возвышающий обман" хоть и не совпадает с "низкими истинами" реальных фактов, однако не уязвляет наше чувство правды, а возвышает душу, ибо исходит из веры и из жажды веры в образ Божий в человеке. Так, Пушкин в стихотворении "Герой" (из которого взяты процитированные слова) призывает: "Оставь герою сердце; что же Он будет без него? Тиран!" - потому что жаждет верить в то, что и в Наполеона, "тирана", узурпатора, губителя людей, изначально было вложено Творцом сердце "героя"; он видит, как искажается в "герое" замысел Творца, но страстно хочет все же увидеть в его сердце и отсвет Божьей правды; "возвышающий обман" есть в данном случае псевдоним идеала, который не осуществлен. Пафос пушкинского "Героя" - это пафос веры.
Есть и иные легенды. Они строятся на вере в некий готовый стереотип образа Божия, применимый к любому человеку без исключения, игнорируют единственность каждого человека и его духовного пути, отвергают сокровенную тайну личности, которая священна для христианской веры как веры персоналистической. Они исходят, можно сказать, из желания, чтобы у отца из евангельской притчи (см. эпиграф) было не два сына, о которых повествует евангелист Матфей, а три; чтобы третий ответил отцу: "пойду" - и пошел; и чтобы верующий человек был похож именно и только на этого третьего.
Отсюда и образ безупречно благочестивого, лампадным маслом пишущего стихотворца, в котором Пушкина узнать трудно: такому литератору лучше бросить сочинительство, а уж стреляться с кем бы то ни было этот раб Божий и помыслить не может.