Страница 1 из 11
d Портал-Credo.Ru Наши партнеры: Библиотека[ Архив публикаций ] Нила Монашествующего "Повесть об убиении монахов на горе Синайской и о пленении Феодула, сына его" НИЛА МОНАШЕСТВУЮЩЕГО ПОВЕСТЬ ОБ УБИЕНИИ МОНАХОВ НА ГОРЕ СИНАЙСКОЙ И О ПЛЕНЕНИИ ФЕОДУЛА, СЫНА ЕГО
Мы размещаем знаменитый житийный памятник древней Церкви "Повесть об убиении монахов на горе Синайской". Память этих мучеников включается во все минеи и святцы под 14/27 февраля. Еп. Сергий в "Полном месяцеслове Востока" (т. III, с.23) замечает, что в истории Синая было два (ранее считалось – три) избиения – при императоре-арианине Валенте (ок. 373 г.) и то, что описано Нилом в 5 в. Мощи св.
мучеников были перенесены в Константинополь при имп. Юстине II и положены в церкви Святых Апостолов в Орфаноторпии. Вопрос об авторстве св. Нила вызывал споры. Переводчик "Посвести" Д. Афиногенов пишет об этом так: "Среди творений православных отцов Церкви почетное место принадлежит письмам и трактатам преп. Нила Анкирского (ум. около 430 г.), в которых трактуются различные вопросы христианской этики и монашеской жизни.
В то же время "Повесть об избиении монахов на горе Синайской" во всех без исключения кодексах приписана "Нилу монашествующему", которого уже в византийское время прочно отождествляли с Нилом Анкирским. Это отождествление было поставлено под сомнение, и тезис о нетождественности Нила Синаита Нилу Анкирскому попал практически во все руководства и справочники по патристике.
Сравнительно недавно, однако, доводы скептиков были подвергнуты критике. Как раз в области стиля между посланиями и трактатами Нила Анкирского, с одной стороны, и "Повестью", с другой, наблюдается множество параллелей, а имеющиеся расхождения не велики Поскольку данные рукописной традиции совершенно однозначны, onusprobandiв результате вновь оказался на тех, кто отрицает принадлежность "Повести" Нилу Анкирскому" (Вестник Древней Истории, №2, 1998, с. 210-211).
Скитаясь после набега варваров, я пришел в Фаран и услышал, как какие-то проходящие мимо люди превозносят отшельническую жизнь и, обращаясь друг к другу, слагают ей многие хвалы, что, мол, она исполнена тишины и свободна от всякой смуты, и спокойствием укрепляет устроение души, размышляющей над видимыми вещами и через них восходящей тем путем, который приближает к познанию Бога, что все мудрецы от века единодушно почитают высшей целью и совершенным блаженством.
И когда я, неотрывно воззрившись на них полными слез глазами, застонал с величайшей мукой (ибо я сидел совершенно ошеломленный случившимися бедствиями, и лицо мое еще ясно говорило о моем несчастье), они, видимо, желая побеседовать со мной, свернули с дороги и сели по обе стороны от меня. И после того как, подождав немного, они увидели, что я молчу и стенаю, они одновременно и настойчиво, и сострадательно спросили о причине моего смятения.
И поскольку я в ответ застонал с еще большей болью - ибо вопрос снова пробудил к страданию слегка успокоившуюся память, и рассказ о событиях опять заставил мысль видеть случившееся будто воочию, запечатлев в разуме то, что опыт передал чувствам, -они сказали: "Удручило ли тебя нечто ложное из сказанного нами, о старче, и ты сидишь и оплакиваешь заблуждение в наших взглядах, или же ты претерпеваешь некое страдание, родственное тому, о чем мы говорили, и о нем-то и скорбишь, втайне язвимый воспоминаниями?
Ибо не о малом мучении вопиет сокрушение опустошающей тебя изнутри скорби, о чем свидетельствуют твои слезы". Тогда только побуждение этих мужей разрешило мой скованный язык, и я произнес: "Что же, на что мне отвечать, если туча уныния не позволяет ясно разглядеть суждение об истине? Я того же мнения, что и вы, и, зная пользу пустынножительства, очень им восхищаюсь, так что это вынудило меня, покоренного влечением к нему, оставить все - дом, родину, друзей, родных, близких, имущество.
Но оно же погубило самого дорогого мне человека и оставило меня, как вы видите, в одиночестве, лишенным всякого утешения, и восхвалять пустыню не позволяет страдание, потому что случившаяся беда победила владевшую мной страсть. Ибо когда одна страсть одолевает другую, она совсем ничего не оставляет побежденной, обязательно желая властвовать всецело и отвергая ту как враждебную, если она призывает к совместному существованию".
Но что за недомыслие! Я пустился в рассуждения, оставив плач о сыне, и мысли мои, прежде не позволявшие думать ни о чем, кроме убийства Феодула, нашли отвлечение. Ибо этот образ постоянно пребывает со мной, рисуя в воображении его гибель в многообразных способах умерщвления, то в одном, то в другом, и мне чудится, будто я слышу, как он кричит от боли, и вижу его падающим наземь от удара.
Я представляю в уме то, что, вероятно, увидел бы своими глазами, если бы присутствовал при этом. Увы, бедное дитя, жив ты или умер: о, горькое рабство, если ты избежал смерти; о, могила без погребения, если поразил тебя варварский меч. Горевать ли мне о твоем рабстве, плакать ли о твоей гибели? Ведь если ты стал рабом, чего не позволяет думать вероятность (
ибо когда это варварская десница не бывает скорой на убийство, прислуживая нраву, вечно жаждущему человеческой крови?), что тогда с тобою? Конечно, ежедневные избиения, безжалостные приказы, неумолимые угрозы, звериная и кровожадная жизнь, тяжелейшая работа, превышающая твои силы, стража, от которой не убежишь, никакой надежды на свободу, каждодневный страх смерти, меч [всегда] рядом: ибо именно им варвары привыкли измерять свою досаду, не привыкши бить ремнем или розгами, но зная одно наказание для больших и малых проступков - смерть, тем более что у них в обычае легко играть чужой погибелью даже без всякого прегрешения, то ли в пьяном буйстве, то ли повинуясь беспричинному порыву.
Если же ты умер, где приняло смертельный удар твое тело? Откуда излился поток твоей крови? Как бился ты в судорогах по окровавленной земле, пока несчастные твои ноги танцевали предсмертную пляску? Как умолял ты убивавшего тебя варвара, жалостными жестами желая смягчить его жестокость? Ведь речи друг друга вы не понимали - речи, которая, придавая просьбе стройную соразмерность, склоняет к милости разгневанную душу. Что за место приняло твой труп? Какие звери растерзали твои члены? Какие птицы насытились твоей плотью?
Какое светило, взойдя, увидело сокрытое в твоем чреве, воочию созерцая исторгнутые внутренности? Что сохранилось после диких звериных клыков - то, что оставило пресыщение, или что по твердости оказалось несъедобным и теперь лежит под открытым небом, не удостоившись надлежащего погребения из-за безлюдья? Если бы кто-то принес и отдал мне останки или привел и поставил перед ними, я бы имел хотя бы малое утешение в моем страдании, разговаривая с сохранившейся частью тела как с живой и чувствующей, будь то кость, плоть или волосы.
Ибо у тех, кто менее несчастен в постигших их бедствиях, есть великая услада в горе, и они поистине наслаждаются этой второй роскошью, долгое время ухаживая за болеющими близкими и за этот срок насыщаясь созерцанием, сидя рядом с умирающими и слушая их последние слова, провожая их в погребальном шествии и видя, как налагают на могилу последнюю печать, -потому что все это - проводы и похороны, и сочувствие друзей - приносит скорбящему многое и изрядное утешение, облегчая уныние.
А я чем из этого смягчу свое страдание, если и образа смерти не знаю, и облик умершего, каков он был при кончине, не запечатлел в представлении. Ибо обличья тех, чьи черты не были переданы памяти зрением, неустойчивы и неопределенны, всякий раз запечатлеваясь по-иному и мучая обманутый разум переменой образов.
О неизвестность бед, о неведомое несчастье! Не знаю, что оплакивать, не понимаю, о чем горевать. Скорбеть ли о мертвом или о живом? О плененном или убитом? О терпящем горькое рабство или о перенесшем боль заклания? Ведь в плену он легко подвержен всякому мучению и навлекает на себя наказания, даже сам того не желая, потому что решения выносит воля его господина.
О ты, кто доселе делил со мной все в жизни, а пленение испытал в одиночестве - ты сопровождал меня в долгом путешествии, вместевкусил невзгод чужбины, был рядом в тяготах пустыни, подражая Исааку послушанием отцовской воле. И как же это последнее несчастье сделало тебя одиноким и ты в одиночку черпаешь бедствия плена? Зачем надо мной сжалились, и избежал я меча?