Страница 34 из 39
сделается, что без нас обойтись нельзя, и
поэтому мы должны все свои силы, весь ум, все
сердце, все усердие, всю энергию отдать
этому делу. Как же нам может хватить времени,
чтобы пойти на пир? Пусть и на самый светлый,
на пир любимого человека -
у нас же свое дело, а время течет, и вдруг я
не успею всего сделать, что мне надо было бы
сделать? Пир подождет.
Есть
место в Дневнике Достоевского, где он
описывает, как с группой других
путешественников он подъезжает к Неаполю.
Он стоит на палубе и всем своим существом
впитывает красоту того, что перед ним:
глубокое небо, горы, город, море; он стоит,
оцепеневший от этой красоты, и видит, как
вокруг него все, даже не взглянув на эту
красоту, спешат собрать свои вещи, сойти с
корабля, найти себе пристанище. И он смотрит
и говорит: да, надо сойти на берег, а над нами
такое дивное, дивно-синее
небо. Но небо не уйдет: «успеется».
Так
и мы поступаем: небо не уйдет, пир царский
будет длиться вечность -
успеется! Нет, не успеется; двери будут
затворены, как перед неразумными девами.
А
третий отказался прийти на пир царский,
потому что сам женился, его сердце полно
собственной радостью, -
где же ему найти сочувствие, живость души,
чтобы отозваться на чужую радость? Она -
чужая, а у него есть собственная!.. Разве мы
не поступаем так же все время -
по отношению к Богу, но и по отношению друг к
другу, потому что все упомянутое мной
относится и к Богу, и относится равно к
окружающим нас людям. Не напрасно Христос
сказал: что вы сделали одному из малых сих,
вы Мне сделали; что вы не сделали одному из
малых сил, вы Мне не сделали (Мф. 25, 40,45).
И
вот мы все оказываемся подобны этим людям.
Конечно, минутами мы отзываемся, но в основе
вся наша жизнь течет именно так, как текла
жизнь этих людей: того, кто купил поле, того,
кто испытывал своих волов, того, кто обрел
свою невесту. А вместе с этим, мы сейчас
подходим к страстным дням, где говорится о
радости Божией -
о том, что Ему дано ценой всей Своей жизни и
смерти спасти людей! Это еще не пир, это еще
не торжество единства нашего с Ним; но это
ликование Божие о том, что Он может спасти
нас и что цена этому -
вся Его жизнь, вся Его смерть, крестная,
распинаемая Его любовь.
Когда
мы думаем о Страстной, мы, конечно, -
и справедливо-
думаем о Спасителе Христе, о том, что с Ним в
эти дни происходило; но мы недостаточно
задумываемся над тем, что привело к этому
ужасу страстных дней. Конечно, мы знаем и
говорим о том, что человеческий грех был
повинен в распятии Христовом; но стоит
задуматься над отдельными людьми или
группами людей, которые были как бы
инструментами зла в этом ужасе страстных
дней; и задуматься не так, как мы часто
делаем: об Иуде с содроганием, о Петре с
чувством сожаления -
как он мог так пасть? о других людях -
с ужасом или отвращением. Нет, подумаем о
том, каковы были их побуждения и насколько
они схожи с нашими.
Христос
вернул к жизни Лазаря; весть об этом
разнеслась по всему городу через
свидетелей, которые это видели, и жители
Иерусалима надеждой вострепетали. Они были
покоренной нацией; они были порабощены
языческому народу; они себя сознавали
Божиим народом и, вместе с этим, были под
гнетом чужих; они ожидали себе освободителя,
Посланника Божия, который выведет их на
свободу. Но когда они думали о свободе, они
думали об общественной и политической
свободе, они думали о том, как можно
отомстить поработителям, как можно быть
свободными от них, строить свою жизнь. Они
торжественно встретили Христа, потому что
Тот, Который мог воскресить умершего,
конечно, мог победить и живых, сколько бы их
ни было; потому что Тот, Кто мог сразиться со
смертью и оказаться победителем, конечно,
не мог ни чем быть пораженным. И встречали
они Его с восторгом: «Осанна! Благословен
грядый во имя Господне!». И в самое короткое
время их охватило разочарование: Христос
обманул их надежду; Он не вошел в город
победителем; Он вошел в город кротким
Спасителем мира. Они ожидали от Него
общественной, политической свободы -
и этого Он им не дал. И те же самые люди,
которые с таким восторгом кричали: Осанна
Сыну Давидову! -
через несколько дней перед судилищем
Пилата кричали: Распни, распни Его! Он
обманул наши надежды! Он нас предал, Он
солгал, когда обещал нам Царство Божие и
вечную свободу, и сыновство.
Как
часто, если мы задумаемся над собой, мы
переживаем подобные чувства -
и с гораздо меньшим основанием, потому что
мы-то столько
знаем, чего они не знали. Мы знаем, кто
Христос; мы имеем разгадку всей тайны
человеческой истории и судьбы. И так часто
бывает, что ожидая от Бога того, что мы
называем или назвали бы милостью, мы ее не
получаем и отходим с горечью, отходим с
чувством обманутости. Он обманул наши
надежды; Он обещал, что наши молитвы будут
услышаны, - и Он
на них не отозвался; Он не исполнил моей
воли... Мы забываем, что в молитве Отче наш мы
говорим: Да будет воля Твоя. Этим мы
открываемся любому действию Божию, то есть
все мы готовы принять от Него… И вот, горечь
нарастает.
Их
горечь перелилась через край в эти
страстные дни; эта горечь стала ненавистью,
мстительностью; такого обмана стерпеть
было нельзя; надо было отомстить!.. И все
дальнейшее начинается уже при входе
Господа в Иерусалим: Осанна! звучит уже
ложным ожиданием и готовит крик: Распни!
А
ученики вокруг Христа -
что они понимают? Прочтите вновь описание
Тайной вечери и вы увидите, что они в
недоумении, они как будто постоянно
забывают то, что происходило изначально, -
все забывают! Забывают и то, что Христос им
говорил о грядущей Своей судьбе; они ничего
не понимают. Ученики окружают Христа своим
недоумением, вопрошанием; они еще спорят
между собой о своем месте; они забывают, что
Христос сказал Иакову и Иоанну: Готовы ли вы
пить Мою чашу до дна? Только тогда вы будете
со Мной... Весь рассказ звучит, будто они
восприняли все сказанное Христом так: «Я
умру, а вы жить будете». И страшно читать
этот рассказ, он действительно звучит так,
будто они говорят: ну что же, раз так -
умри, и мы будем жить... Ударение на «жить» и
на «мы» - а Ты
иди Своей судьбой; Твоя смерть -
наше спасение: умри же за нас.
Так
ли это чуждо нашему восприятию Христа,
Евангелия? Разве мы не ищем в Боге, в Церкви
убежища, вместо того чтобы, как апостолы
после Пятидесятницы (ведь мы-то
живем после Пятидесятницы!), выйти в мир
вестниками Христа с готовностью, в свою
очередь, спасать мир, если нужно -
ценой своей жизни. Вот из чего складывается
начало этой Страстной, этих дней страстных.
Дальше
- Иуда. Иуда -
таинственная личность. Он тоже разочарован,
он тоже чувствует себя обманутым, он тоже
думает, что Христос обманул их всех, -
и предает Его на смерть. С каким ужасом мы
думаем о предательстве Иуды; но разве мы
никогда не предаем Христа? Разве к нам не
относятся слова апостола Павла, что имя
Христово позорится из-за
нас? (Рим. 2,24) Разве это не предательство? А
мы знаем о Христе то, чего не знал Иуда!
А
позже - Петр:
три раза он отрекся от Христа; он, который на
Тайной вечери сказал, что если ему и на
смерть идти вместе со Христом, то он не
отречется от Него, -
трижды отрекся. А мы? Часто ли находим мы
смелость перед лицом людей, которые
насмехаются над Евангелием, над Христом,
над Богом, над правдой, над Церковью, над
всем тем, что составляет нашу жизнь и
убеждения, -
часто ли бывает, что мы встанем и скажем:
если вы Его хотите распять -
распните меня с Ним! Если вы Его хотите
отвергнуть, над Ним насмехаться, Его бить по
лицу - бейте
меня! Насмехайтесь надо мной -
я с Ним, я - Его
ученик, я - Его
ученица, я не предам Его!.. Легко нам сказать,
что Петр страшно погрешил; мы -
больше того. Свидетельство о Боге мы должны
бы приносить жизнью своей, сиянием нашей
жизни; каждый раз, когда мы от Евангелия
отрекаемся жизненно, поступками, словами,
мыслями, чувствами, желаниями, волей, мы
отрекаемся от Христа, видимо или невидимо!
Но Петр сумел покаяться; когда Христос
повернул только голову и взглянул на него
через окно, он содрогнулся и горько
заплакал. Сколько раз бывало в нашей жизни,
чтобы мы горько заплакали, потому что мы
смолчали или потому что мы соучаствовали
подло, трусливо в том, как поступали со
Христом люди вокруг нас? И Иуда в нас живет,