Страница 20 из 39
плане какой-нибудь
другой детали нашей обособленной жизни, мы
склонны к поистине дьявольскому
рассуждению. Оно состоит в сущности в
следующем: все, что во мне привлекательно,
что мне во мне нравится, и есть мое "я".
Все же, что во мне кажется мне уродливым,
отталкивающим, или же то, что другие находят
во мне отталкивающим и уродливым, что
создает напряжение с окружающими, я
воспринимаю как пятна, как нечто
привнесенное или наложенное на меня извне.
Например, люди часто говорят: "Я ведь от
всего сердца стремлюсь к иному, но
жизненные обстоятельства сделали меня
таким". Нет, жизненные обстоятельства
только раскрыли, что вы таковы. В переписке
Макария, одного из оптинских старцев, есть
два или три письма к петербургскому купцу,
который пишет: "От меня ушла прислуга и
мне предлагают взамен деревенскую девушку.
Что вы мне посоветуете, брать мне ее или не
брать?" Старец отвечает: "Конечно,
брать". Через некоторое время купец снова
пишет: "Батюшка, позвольте мне ее
прогнать, это настоящий бес; с тех пор, как
она здесь, я все время прихожу в ярость и
потерял всякое самообладание". И старец
отвечает: "И не вздумай гнать, это ангела
небесного послал тебе Бог, чтобы ты видел,
сколько в тебе злобы, которую прежняя
прислужница никогда не могла поднять на
поверхность".
И
вот мне кажется, что если мы вглядимся в
себя со всей серьезностью, то уже не сможем
сказать: все, что добродетельно, прекрасно,
гармонично, -
это я; все остальное -
это пятна случайности, не имеющие со мной
ничего общего, они просто прилипли к моей
коже... В действительности же они не к коже
прилипли, а коренятся в самой глубине
нашего существа. Только это нам не нравится,
и мы обвиняем кого только можем или
обстоятельства нашей жизни. Сколько раз я
слышал на исповеди: "Вот все мои грехи",
- затем
кающийся на минуту останавливается
перевести дух (грехи обычно излагаются
довольно быстро) и произносит длинную речь,
доказывая, что будь обстоятельства данной
ему Богом жизни иными, у него вообще не было
бы никаких грехов. И вот порой, если мне
говорят: "Я виноват, но что вы хотите? У
меня теща, у меня зять, у меня то, у меня се, у
меня ревматизм и артрит, мы пережили
русскую революцию и т. д.", -
не раз случалось, что когда человек,
закончив свой рассказ, ждал уже
разрешительной молитвы, я ему говорил: "Сожалею,
но исповедь -
это средство примирения с Богом, а
примирение -
дело обоюдное. Итак, прежде чем я дам вам
разрешение во имя Бога, можете ли вы сказать,
что прощаете Ему весь вред, все зло, которое
Он вам причинил, все обстоятельства, в
которых Он принудил вас не быть святым или
святой?". Обычно людям это не нравится, но
это правда и это так важно, так существенно:
мы должны принимать самих себя целиком, как
мы есть. Мы не поступаем так, если считаем,
что мы - это то,
что прекрасно, а в остальном виноват Бог (чаще
всего Бог, а не дьявол, потому что в сущности
Бог должен был бы воспрепятствовать
дьяволу делать зло, которое тот делает -
уж по крайней мере по отношению ко мне!).
Что
же нам делать? Можно ли найти какое-то
вдохновение, поддержку в делании,
вытекающем из того, что мы увидели?
Да,
конечно, можно, и это "да, конечно" для
меня обосновывается двумя моментами. Во-первых,
нечто чрезвычайно воодушевляющее сказал
Иоанн Кронштадтский в дневнике, где он
пересказывает свой внутренний опыт. Он
говорит, что Бог никогда не дает нам видеть
в себе зла, если Он не уверен, что наша вера,
наша надежда достаточно крепки, чтобы
устоять перед таким видением. Пока Он видит,
что нам недостает веры, недостает надежды,
Он оставляет нас в относительном неведении;
во внутренних наших потемках мы различаем
только опасности, которые Он предоставляет
нам находить ощупью. Когда же Он видит, что
наша вера стала крепкой и живой, наша
надежда достаточно сильной, чтобы
выдержать мерзость того, что мы увидим, и не
пошатнуться, тогда Он дает нам увидеть то,
что видит Сам, -
но только в меру нашей надежды и нашей веры.
Итак, вот двойное откровение, из которого мы
можем извлечь известную пользу; первое -
это голый факт: я считал себя таким
терпеливым, а эта деревенская девушка
раскрывает во мне все мое нетерпение,
грубость и необузданность. Но с другой
стороны, если Бог позволил мне увидеть,
значит, Он знает, что я теперь в силах
справиться с проблемой, знает, что я в
состоянии победить искушение и внутренне
измениться.
Второй
момент обосновывается для меня словами
преподобного Серафима Саровского, который
говорит, что существенно важно, чтобы мы
видели самих себя целиком, то есть не только
то, что есть в нас прекрасного, отвечающего
нашему призванию к вечной жизни, но также и
все остальное. Ибо то, что уже созвучно
Христу, Богу, что уже принадлежит Царству, в
каком-то смысле
не представляет для нас интереса: важно все
остальное -
пустыню или дебри -
превратить в райский сад. И здесь, отойдя от
образа, данного преподобным Серафимом, я
хотел бы подчеркнуть, что мы должны
рассматривать себя самих как материал,
который Бог вложил в наши руки и из которого
мы можем создать произведение искусства,
нечто такое, что войдет составной частью в
Царство гармонии, красоты, истины и жизни. В
этом смысле у нас должна быть та же
собранность, та же ясность взгляда, какой
обладает художник. Произведение искусства,
которое хочет создать художник,
определяется двумя факторами: с одной
стороны, его замыслом, тем, что он хочет
создать; с другой -
материалом, который у него в руках. Вы
знаете, что нельзя сделать одинаковые
произведения из различного материала: если
вы хотите сделать крест из слоновой кости,
вы не возьмете куска гранита; если вы хотите
соорудить кельтский крест, вы не станете
высекать его из греческого мрамора, и т. д. -
просто потому, что то, что вы хотите
выразить, может быть выражено лишь в
пределах возможностей данного материала.
Итак, если только вы не безнадежно и
обезнадеживающе упрямы (обезнадеживающе
как для Бога, так и для себя и для других), и в
ваших руках только один какой-нибудь
материал, то вопрос будет не в том, "как
сделать мрамор из слоновой кости или гранит
из кривого сучка"; вы просто посмотрите
на этот наличный материал и скажете: "Какое
произведение искусства может родиться из
того, что я держу в руках?" (Что не
препятствует вам впоследствии осуществить
другой замысел и из того материала, который
вам хочется иметь.)
Так
же точно мы должны были бы действовать и в
нашей внутренней жизни. Мы должны научиться
вглядываться разумным взором,
проницательным взором, с возможно большим
реализмом, с живейшим интересом в тот
материал, который у нас в руках, потому что
строить мы можем только из этого материала.
Если вы - Петр,
то вы не Антоний, и что бы вы ни делали,
Антонием вы не станете. Существует
присловье: "На Страшном суде никто тебя
не спросит, был ли ты святым Петром, тебя
спросят - был ли
ты Петей". Никто не требует от вас быть
тем, чем вы не являетесь, но можно у вас
спросить, можно от вас требовать, чтобы вы
были самими собой. И это очень существенно:
если вы не примете всего материала в целом,
вы ничего не создадите. Не воображайте, что
занимаясь утверждением своего ума, своего
восприятия, то есть половины вашей
индивидуальности, вы сможете создать
целого гармоничного человека. В какой-то
момент вы обнаружите, что не смогли этого
сделать, но тогда перед вами уже будет урод,
какая-то
незавершенная статуя и огромное количество
неиспользованного материала -
и все!
И
тут нужны мужество и вера. Прежде всего вера
в том смысле, как я уже говорил, что Бог дает
нам видеть только то, что мы можем вынести; и
мужество: нам ведь вовсе не доставляет
удовольствия видеть всю нашу безобразность.
Может быть, вы помните слова св. Венсана де
Поль перед зеркалом, которые случайно
услышал его отец, войдя в комнату: «Боже, я
слишком безобразен для людей, но, быть может,
Ты примешь меня таким?». Может быть, для
людей я и слишком безобразен, но Богу я
желанен, потому что иначе Он не вызвал бы
меня к бытию, не совершил бы этого
творческого, рискованного акта, вызывая к
бытию именно меня -
причем не на короткое время, а для вечности.
С
другой стороны, если мы хотим иметь
отношения с людьми, окружающими нас, мы
должны быть реальными, а не подставными