Страница 10 из 21
рассказывал потом, искал причины сначала в
своем образовании в Богословском институте
в Париже, потом в университете в России до
революции, потом еще где-то, все никак не мог
найти, и добрался до шестилетнего возраста.
Он жил в одном из городов России, был милый
мальчик, ходил в церковь каждое воскресенье
и считался очень благочестивым мальчонкой:
приходил, крестился, становился посреди
церкви впереди и молился Богу. Каждое
воскресенье ему давали одну копейку,
которую он должен был положить в шапку
нищего слепого; он ее клал и шел в церковь с
чувством, что совершил доброе дело, оказал
любовь, внимание - и теперь может пойти к
Богу с чистой совестью. Как-то перед
Рождеством, гуляя с матерью по городу, он
набрел на магазин, где была чудная
деревянная лошадь, стоившая шесть копеек.
Он попросил мать ее купить, та отказала; он
вернулся очень огорченный. А в следующее
воскресенье, когда он шел в церковь и дошел
до нищего, он подумал, что если шесть раз не
дать этой копейки, он сможет купить лошадь, -
и копейки не дал. Так он поступил четыре
раза, а на пятый подумал: а если взять у него
одну копейку, то я на две недели раньше
смогу купить эту лошадь. И он у слепого
украл копейку. После этого он вошел в храм и
почувствовал, что не может стоять впереди:
вдруг Бог его заметит, - и ушел в какой-то
угол. Няня вернулась с ним домой и
рассказала родителям, которые пришли в
восхищение: до сих пор он был маленький, он
становился перед Богом; а теперь он вошел
внутрь себя, его жизнь в Боге делается более
потаенной, он ищет укромного места, где он
мог бы молча и созерцательно пребывать
перед Богом (оптимистическая мамаша была!).
А Саша чувствовал, что дело очень плохо и
что надо от Бога скрываться. И вдруг
вернулся из университета его старший брат,
который там нахватался безбожного учения, и
ему стал доказывать, что Бога нет. И Саша мне
говорил: я за это ухватился. Если Бога нет,
то совершенно неважно, что я украл эту
копейку и не положил пяти. И с этого
началось в нем "безбожие": учение о том,
что Бога нет, он воспринял как единственное
спасение против укоров своей совести.
Так
что когда человек говорит: "Я неверующий",
- или говорит: "Бога нет!", - не всегда
надо подходить с философской точки зрения,
иногда можно поставить вопрос: Откуда это
идет? Не всегда можно поставить его так, как
поставил Саше отец Василий, но если вы
действительно хотите что-то для этого
человека сделать, вы должны себе ставить
вопрос за вопросом, чтобы понять; не поняв
ничего, вы будете бить мимо всякой мишени.
В
каком-то смысле безбожие - это научное
недоразумение, это отказ от исследования
всей реальности, это так же ненаучно, как
сказать: для меня музыка не существует, и
поэтому ее нет... Нельзя так ставить вопрос
неверующему, потому что, конечно,
существует слишком богатый материал, чтобы
отбиваться. Но в сущности, безбожие - это
нежелание принять свидетельство хотя бы
истории, хотя бы отдельных людей, которые
говорят: Я знаю... Таких и среди ученых много:
Павлов, например.
Но
добросовестный ученый, увидев тайну
реальности, не обязательно различит в ней
тайну Самого Бога. Почувствовать что-то
может и неверующий человек...
Видите,
если он будет погружаться в свое
исследование и продумает то, о чем я говорил,
- что область веры не есть ограниченная
область религиозников, а подход к жизни, то,
конечно, в своих научных исследованиях он
будет находить тайну тварного мира, но это
может ему приоткрыть возможность поставить
себе другие вопросы. Я думаю, что люди,
говорящие, что, обнаружив глубины тайны
мира, они сделали заключение о том, что
должен быть Бог, стоят на несколько шатком
основании, потому что говорить, что ты стал
верующим, можно, когда ты прикоснулся
реальности Бога - или непосредственно, или
через людей; но просто логически нельзя
делать такие заключения. Я знаю молодого
человека, очень одаренного; он был воспитан
в безбожии. Когда он поступил в университет,
он снимал комнату у умного, образованного
верующего. У них начались бесконечные споры.
Юноша был молод и неподготовлен, его хозяин
был умен и опытен и разбил его наголову. И
юноша сделал логическое заключение из того
факта, что он диалектически разбит: значит,
я должен стать верующим. Он себя заявил
верующим, крестился, учился богословию; от
него ожидали великих вещей; и в какой-то
момент он вдруг понял, что он никогда не
пережил никакого рода религиозного опыта,
что он сделал логические выводы из того, что
его разбил в области логики человек более
умный, более опытный и образованный.
Тут
очень трудный вопрос, потому что всегда
есть область, где даже духовник не уверен до
конца, в какой мере этот человек опытно
знает или не знает. Но все же пока в человеке
нельзя обнаружить (пока он сам в себе не
может обнаружить) в каком-то объективном
отношении, что он о Боге знает лично, а не
понаслышке, не надо спешить с его крещением
или принятием в православие. Мы на Западе
выдерживаем людей очень долго именно
потому, что мое убеждение таково: надо,
чтобы он знал, что есть вечная жизнь, где-то
в пределах своего собственного опыта.
Но
ведь само крещение может этому
содействовать?
Оно
может содействовать, но не может всего
заменить. Я знаю ряд случаев, когда
англиканские или католические священники
просто говорили человеку неверующему,
который, точно в потемках, был в поисках: "Крестись
и тебе будет дана вера". Это катастрофа,
потому что вера так не дается; она дается, но
не просто потому, что над человеком
совершен обряд крещения. Двух таких людей я
знал и принял в православие, но мне пришлось
десятки лет работать с ними, чтобы они
изжили отчаяние и разочарование, что Бог их
обманул. Священник от имени Бога им обещал:
"Я тебя окуну в святую воду, и ты получишь
веру"; окунули - и ровно ничего не
случилось. С одним человеком было еще хуже:
это был психически расстроенный человек,
ему была обещана не только вера, но и
исцеление, и не последовало ни исцеления, ни
веры.
Так
нельзя подходить; нельзя обещать, что
таинства подействуют на человека
автоматически. Это не укол морфия, не
лекарство, которое подействует, кто бы ты ни
был и что бы с тобой ни делалось. В
православном учении есть понятие о
действительности таинств, то есть о том, что
таинство, совершенное законно поставленным
священником и преподаваемое человеку,
реально. Скажем, Евхаристия: сие есть Тело
Христово, и сия - Кровь Христова, - не
зависит от веры или неверия принимающего.
Но есть и другая сторона: оно действительно,
но может быть недейственно, потому что нет
почвы, которая бы его восприняла. Когда
апостол Павел говорит: Берегитесь, как бы вы
не приняли таинство в суд и во осуждение (см.
1 Кор. 11, 29) - речь об этом идет: нельзя
принимать таинство в надежде, что что-нибудь
да случится. Для этого надо, чтобы в
человеке был голод по Богу; тогда путем
таинств может случиться то, что не может
случиться путем диалектики, спора и т.д.
Все-таки
атеизм связан с очень глубоким реализмом в
отношении к миру. Это очень серьезно в
атеизме, как и то, что он сам себя оправдать
не может. Мне кажется, отношение к атеизму
со стороны христианства должно быть
внимательное...
Профессор
Франк, кажется, в одной из своих рецензий
сказал, что единственный подлинный
материализм - это христианство, потому что
мы верим в материю, то есть мы верим, что она
имеет абсолютную и окончательную
реальность, верим в воскресение, верим в
новое небо и новую землю, не в том смысле,
что все теперешнее будет просто уничтожено
до конца, а что все станет новым; тогда как
атеист не верит в судьбу материи, она -
явление преходящее. Не в том смысле, как
буддист или индуист ее рассматривает, как
майю, как покров, который разойдется, но как
пребывающую реальность, которая как бы
пожирает свои формы: я проживу, потом
разойдусь на элементы; элементы продолжают
быть, меня нет; но судьбы в каком-то смысле,
движения куда-то для материи не видно,
исхода нет.
С
другой стороны, у нас не разработано или
очень мало разработано богословие материи.
Это такое богословие, которое осмыслило бы
до конца материю, а не только историю.
Учение о Воплощении, например: Сын Божий
делается сыном человеческим - и тут идет
исторический ряд, наше искупление и т.д. Но
мы очень мало говорим, мне кажется, о том,