Страница 24 из 39
Но это всё мелочи. Не мелочи же то, что Павел Егорыч стал добрее и мягче — это бесспорно.
Про Евгению Яковлевну и говорить нечего, одним присутствием своим, кротостью и приветливостью она облагораживала дом. И всё в усадьбе росло и ширилось. Выкопали пруд, Антон Павлович насажал яблонь, груш. Построили небольшой флигель, куда можно было удаляться под напором гостей. Полевое хозяйство велось толково, преуспевало. Можно было думать, что тут расположились надолго.
Главной звездой, первой величины, но державшейся скромно, оказался в Мелихове Антон Павлович Чехов. Звезду эту не утаишь даже в русской глуши. Соседи из образованных знали его как писателя, село Мелихово да и вся округа как странного помещика: бесплатного врача, борца с холерой, голодом, строителя школ, старшину присяжных в Серпуховском суде. Вот как оценили его ближайшие соседи, по Мелихову: «Ходил в деревню к чернобородому мужику с воспалением легкого. Возвращался полем. По деревне я прохожу не часто, и бабы встречают меня приветливо и ласково, как юродивого. Каждая наперерыв старается проводить, предостеречь насчет канавы, посетовать на грязь или отогнать собаку».
Юродивый, но в нем совершенно нет барского театра, переодеваний, «опрощения» — всё настолько просто и без фокусов, что, конечно, эти бабы чувствовали в нем что-то и свое, вовсе не юродивое.
Хорошо было ему здесь зимой работать. Мелихово и дало много русской литературе.
Дом заносило снегом основательно, наметало сугробы к венецианскому окну кабинета, даже наполовину заметало это окно — иногда зайцы засматривали в него снаружи. Чехов говорил Лике, что они любуются на ее красоту. Но внутри было тепло и удобно. Разумеется, культ еды: гуси, утки, куры, пироги, рыба — всё, как полагалось в зажиточном кругу (Чеховы были что-то среднее между помещиками и интеллигентами). Павел Егорыч угощал Лику настойкою на березовых почках и, конечно, ел сам много. Чехов-сын, Чехов-врач понимал, что старым нельзя много есть, но заметил, что именно старике принимают за личное оскорбление советы есть меньше.
Был в Мелихове и свой особенный бич — гости. Это тоже уклад прежней России. Гость особа священная. Въехал и ничего с ним не поделаешь. Хоть пропадай. А Чехов был известный писатель, теперь и общественный деятель, к нему заявлялись полузнакомые и вовсе чужие «засвидетельствовать почтение», а в итоге ночевка. В письмах нередки стоны: «Одолели гости»...
Приезжали, конечно, и приятные. Лика, Потапенко, Ладыженский, веселая «Таня» Щепкина-Куперник, Суворин. Со Щепкиной он крестил однажды младенца, она называлась «кума». Привезла ему раз в Мелихово и Левитана — шаг довольно смелый потому, что тогда у Чехова с Левитаном временно были дурные отношения (из-за рассказа «Попрыгунья», где Чехов сделал промах, так для всякого писателя понятный: взял слишком близко к жизни Левитана. Тот обиделся. Кума однако же не посмотрела ни на что и прикатила с Левитаном: без приглашения, сама-то была свой человек в доме). Всё обернулось очень хорошо: Чехов с Левитаном помирились. А Щепкина оставила отличные воспоминания о Чехове и как раз о Мелихове. Видишь Павла Егорыча, читающего у себя в келии «Жития Святых», «Правила веры». Евгения Яковлевна, в капоте, входит вечером в комнату этой «Тани», уже ложащейся спать. Приносит и ставит ей на столик у кровати кусок курника.
— А вдруг детка ночью проголодается?
Конечно, это от старосветских помещиков, это всё еще Пульхерия Ивановна. Но вот она рассказывает Тане, как «Антоша» молоденьким студентом в первый раз принес деньги за учение Маши и сказал, что с этого времени сам будет платить за школу — глаза при этом рассказе у нее сияли.
Чтобы спасаться от посетителей, а то и просто для развлечения, уезжал Чехов в Москву, иногда в Петербург (в Москву чаще). Проводил там по несколько дней, останавливался в «Большом Московском», там был даже у него свой номер, назывался «чеховский», № 5.
Из «Большого Московского» родом, вероятно, и Николай Чикильдеев в «Мужиках». Там же Чехов познакомился с официантом Бычковым — стал даже крестным отцом его ребенка, дело по тем временам довольно редкостное (поздороваться, например, за руку с «официантом» значило смутить его окончательно, даже если происходило это не на службе).
В эти наезды жил Чехов писательско-ресторанной жизнью, в шумной суете, с приглашениями на обеды, ужины, с посещением редакций, встречами литературными. Немало угощал его Вукол Лавров, издатель «Русской мысли» — некогда написал ему Чехов грозное письмо, но теперь этот Лавров, мукомол и покровитель литературы, покаялся. И Чехов много стал писать в «Русской мысли»
Как в «Трех годах» меняются чувства, так у самого Чехова многое с годами переменилось в отношениях с людьми. К бывшему своему «благовестителю» Григоровичу он теперь охладел — уклонился даже от полувекового юбилея его (поздравил письменно). О Гольцеве, редакторе «Русской мысли», писал в свое время: «всюду сующийся Гольцев, автор «Девятой симфонии», или: «великий визирь «Русской мысли» Гольцев... понимающий в литературе столько же, сколько пес в редьке». Теперь он с ним на «ты» — и всё стало другим. Девятой симфонии он не писал и визирем никогда не был.
После выездов этих возвращался к себе в деревню и засаживался за работу. Так явился ряд мелиховских писаний его, очень важных («Моя жизнь», «Мужики»» и др., пьеса «Чайка»).
Летом 96-го года, когда «Чайка» блуждала еще в драматической цензуре, он кончил начатую весной «Мою жизнь» — назвал ее «романом». (Только один раз назвал. В ходе работы выяснилось, что это не роман. Дальше везде говорится «повести»).
Ни одного романа Чехову не пришлось написать, хотя, может быть, и хотелось. Где грань между повестью и романом? Кажется, не установлена. Решается более на глаз, по глубине дыхания или длине волны.
Ни дыхания, ни волны романиста у Чехова не было — и не надо ему этого. Его прекрасный дар выражался в ином. Чеховские шедевры так сжаты, кратки и густы, что о романе не может быть речи.
«Моя жизны» довольно длинная повесть (были у него, однако, и длиннее: «Дуэль», «Степь»). Но те он писал в бóльшем подъеме, «Степь» в особенности. Потому, можно думать, что они непосредственней — «Степь» даже ближе ему кровно. «Моя жизнь» очень замечательна, но с меньшим обаянием, чем те. Она суше, в ней меньше внутренней влаги. Может быть, имеет значение, что в ней много обличительного. Это некий голос о неправдах жизни, даже проповедь (отчасти в духе Толстого). Много верного, но как и у самого Толстого поздней полосы, указующий перст мало дает радости.
Да, жизнь груба и жестока, богатые себялюбивы отец-архитектор фарисей, инженер хамоват и ловкач, во всем городе нет ни одного честного человека, «лишь от одних девушек веяло нравственной чистотой» и у них были высокие стремления, но и девушки, выйдя замуж, опускались. В общем же «трудиться надо, скорбеть надо, болезновать надо» гремит худой, с высохшими губами Редька, странный подрядчик малярных работ, чистейший человек, праведник, вероятно, сектант (и без влаги, и без греха). «Горе, горе сытым, горе сильным, горе богатым, горе заимодавцам!». Всё правильно и чем-то этот Редька трогателен, но в нем нет того света, как в о. Христофоре из «Степи».
Сам рассказчик — сын архитектора, бросающий немилый дом, уходящий к малярам, обращающийся в рабочего, тоже во всем прав и тоже во всем суховат.
И достоин, и праведно протестует, а чего-то в нем нет. Смирения, любви? Он тоже сектант, как и Редька. Сектанты же часто чрезмерно горды (праведностью своей).
Над «Чайкой» прошло легкое веяние символизма. Над «Моей жизнью» веяние Толстого поздней поры. Приблизительно в это время (несколько ранее), Чехов с Толстым и познакомился. Он произвел на него большое впечатление. Нo их отношения сложны. Толстой Чехова восхищал, но иногда раздражал.
Толстовское опрощение, «в народ», в «Моей жизни» бесспорно. Есть в ней, однако, и глубокая чеховская серьезность, есть внутренняя значительность, новизна положений, своеобразие всего и какая-то строгость. Аскетическая строгость — редкий для Чехова случай.
Написал он ее довольно быстро, к сроку. Возможно, этим и объясняется, что в ней немало мелких словесных промахов. Кончил в начале августа, доделывал в корректуре, а уже ранней осенью стали ее печатать в «Ниве». В критике «Моя жизны» прошла незамеченной — хороша была критика! — для самого же Чехова, для пути его имела большое значение. «Чайка» начала новый театр, «Моя жизнь» определила новую внутреннюю струю писания его: общественную.
* *
*
«Вчера пьяный мужик-старик, раздевшись, купался в пруду, дряхлая мать била его палкой, а все прочие стояли вокруг и хохотали. Выкупавшись, мужик пошел босиком по снегу домой, мать за ним. Как-то эта старуха приходила ко мне лечиться от синяков — сын побил».