Страница 14 из 18
вслух, — хотя тогда этого не знали, но
теперь мы знаем, что звук этой молитвы
непонятным образом доходит до зародыша и до
постепенно формирующегося ребенка. Если
молитва произносится
благоговейно, тихо, вдумчиво, ребенок
постепенно внутренне формируется и уже
приобщается к тайне материнской молитвы.
Это изумительная мысль.
Когда ребенок родится,
необходимо продолжать молиться над ним, над
колыбелью, петь ему церковные песни,
молиться церковными словами. Он еще слов не
понимает, но через звук голоса может
воспринять молитвенную настроенность и
через нее ожить к области молитвы, области
приобщенности к Богу.
А затем наступает другая череда,
когда ребенок делается больше и уже может
сам как-то участвовать в жизни. И то, что с
ним совершается тогда, может играть
колоссальную и решающую роль. Если в семье
раздор, крик, взаимная вражда, то это
разбивает целостность его души; каждый
окрик потрясает его душу и порой вдребезги
разбивает ее, как стекло может разбиться от
громкого шума.
Но еще другое. По мере того, как
ребенок слышит молитвенные слова,
приобщается к их звучности, они делаются
частью плоти и крови его. И тут я хочу вам
дать замечательный пример, который у меня
остался на душе.
Был у нас здесь певчий, Петр
Васильевич Федоров. Он обладал потрясающей
красоты басом и всех нас вдохновлял своим
пением. В какой-то момент он заболел раком,
лег в больницу. Я его посещал каждый день.
Первое время мы с ним молились и пели вместе,
я — неумело, потому что у меня нет
достаточно слуха и голоса — пел молебен о
его выздоровлении и о его родных, которых
тогда не было при нем. Потом он стал слабеть,
и я пел один. В какой-то день я пришел, и
старшая сестра мне говорит: “Могли бы не
приходить, — он без сознания, умирает”. Я
вошел в его комнату. По обе стороны кровати
сидели его жена и дочь, которые только что
приехали из далекой Японии и застали его
уже без сознания, умирающим человеком. Я
вспомнил тогда то, что он мне говорил, как
молитвенные слова переплелись с его душой,
и, сказав жене и дочери сесть рядом, стал на
колени и начал, как умел (т. е. плохо) петь ему
великопостные, страстные песнопения. И
постепенно мы все увидели, как его сознание
возрастает в нем, возрождается, поднимается,
и в какой-то момент он открыл глаза. Я ему
сказал: “Петр Васильевич! Ваши жена и дочь
сидят налево от вас. Вы умираете; проститесь
с ними”. Они простились спокойно, глубоко,
трогательно; и потом я сказал: “А теперь
можете спокойно умереть”. Он ушел в забытье
и вскоре умер. Так вот, эти песнопения,
которые он пел всю жизнь, его вернули к
жизни на тот короткий срок, который был ему
нужен, чтобы не оставить жену вдовой и дочь
сиротой без последнего прощания.
И еще один пример, который меня
тоже очень поразил, из области того, что
остается в душе ребенка, когда ему дано
слышать церковные песнопения и их петь.
Много лет тому назад на Трехсвятительском
подворье был очень старый дьякон. От
старости он в значительной мере потерял
голос, но пел на клиросе, так как
единственно он мог каждый день это делать.
Как-то я с ним оказался на клиросе. Он читал
и пел, я, как мог, пел. Но он читал и пел с
такой искрометной быстротой, что мне не
удавалось уследить даже глазами по книге.
Когда служба кончилась, я ему сказал: “Отец
Евфимий! Вы сегодня украли у меня всю службу;
но что хуже — вы украли ее и у себя, потому
что вы не могли понимать то, что произносили”.
Он заплакал и мне сказал: “Ты меня прости!
Но знаешь, я родился в страшно бедной
деревне, меня родители прокормить не могли
и пяти лет отдали меня в монастырь. Там я
прожил до революции, там научился читать,
петь, каждый день я слышал эти службы, они
стали частью моей души. Когда я вижу эти
слова, мне не нужно их читать; когда я слышу
эти песнопения, мне не нужно на
них сосредотачиваться: как только я вижу
слово — словно Божия рука касается какой-то
струны в моей душе, будто в моей душе арфа, и
вся душа начинает петь. Поэтому я пою так
быстро, что арфа поет, душа поет, — это мне
было дано слово за словом в течение всего
моего детства и моей зрелой жизни”…
Вот что мы можем дать ребенку; и
вот что представляет собой брак, где в
сердцевине находится Господь Иисус Христос,
благодать Святого Духа, и где действует
тайна единства во Христе.
О смерти
Митрополит Сурожский Антоний
О СМЕРТИ
У меня отношение к смерти
своеобразное, и мне хочется объяснить,
почему я к смерти отношусь не только
спокойно, но с желанием, с надеждой, с тоской
по ней.
Мое первое яркое впечатление о
смерти — разговор с моим отцом, который мне
как-то сказал: “Ты должен так прожить, чтобы
научиться ожидать свою смерть так, как
жених ожидает свою невесту: ждать ее,
жаждать по ней, ликовать заранее об этой
встрече, и встретить ее благоговейно,
ласково”. Второе впечатление (конечно, не
сразу, а много спустя) — смерть моего отца.
Он скончался внезапно. Я пришел к нему, в
бедную комнатушку на верхушке французского
дома, где была кровать, стол, табуретка и
несколько книг. Я вошел в его комнату,
закрыл дверь и стал. И меня обдала такая
тишина, такая глубина тишины, что я, помню,
воскликнул вслух: “И
люди говорят, что существует смерть!.. Какая
это ложь!”. Потому что эта комната была
преисполнена жизнью, причем такой полнотой
жизни, какой вне ее, на улице, на дворе я
никогда не встречал. Вот почему у меня такое
отношение к смерти и почему я с такой силой
переживаю слова апостола Павла: Для меня
жизнь — Христос, смерть —приобретение,
потому что пока я живу в плоти, я отделен от
Христа... Но апостол прибавляет дальше
слова, которые меня тоже очень поразили.
Цитата не точна, но вот что он говорит: он
всецело хочет умереть и соединиться со
Христом, но прибавляет: “Однако, для вас
нужно, чтобы я остался в живых, и я буду
продолжать жить”. Это последняя жертва,
которую он может принести: все, к чему он
стремится, на что он надеется, чего он
делает, он готов отложить, потому что он
нужен другим.
Смерть я видел очень много. Я
пятнадцать лет работал врачом, из которых
пять лет на войне или во французском
Сопротивлении. После этого я сорок шесть
лет прожил священником и хоронил
постепенно целое поколение нашей ранней
эмиграции; так что смерть я видел много. И
меня поразило, что русские умирают спокойно;
западные люди чаще со страхом. Русские
верят в жизнь, уходят в жизнь. И вот это одна
из вещей, которые каждый священник и каждый
человек должен повторять себе и другим:
надо готовиться не к смерти, надо
готовиться к вечной жизни.
О смерти мы ничего не знаем. Мы не
знаем, чт происходит с нами в момент
умирания, но хотя бы зачаточно знаем, что
такое вечная жизнь. Каждый из нас знает на
опыте, что бывают какие-то мгновения, когда
он живет уже не во времени, а такой полнотой
жизни, таким ликованием, которое
принадлежит не просто земле. Поэтому первое,
чему мы должны учить себя и других, это
готовиться не к смерти, а к жизни. А если
говорить о смерти, то говорить о ней только
как о двери, которая широко распахнется и
нам даст войти в вечную жизнь.
Но умирать все-таки не просто. Что
бы мы ни думали о смерти, о вечной жизни, мы
не знаем ничего о самой смерти, об умирании.
Я вам хочу дать один пример моего опыта во
время войны.
Я был младшим хирургом в
прифронтовом госпитале. У нас умирал
молодой солдатик лет двадцати пяти, моих
лет. Я пришел к нему вечером, сел рядом и
говорю: “Ну, как ты себя чувствуешь?” Он
посмотрел на меня и ответил: “Я сегодня
ночью умру”. – “А тебе страшно умирать?” —
“Умирать не страшно, но мне больно
расставаться со всем тем, что я люблю: с
молодой женой, с деревней, с родителями; а
одно действительно страшно: умереть в
одиночестве”. Я говорю: “Ты не умрешь в
одиночестве”. — “То есть как?” — “Я с
тобой останусь”. — “Вы не можете всю ночь
просидеть со мной...” Я ответил: “Конечно,
могу!” Он подумал и сказал: “Если даже вы и
просидите со мной, в какой-то момент я этого
больше сознавать не буду, и тогда уйду в
темноту и умру один”. Я говорю: “Нет, вовсе
не так. Я сяду рядом с тобой, и мы будем
разговаривать. Ты мне будешь рассказывать
все, что захочешь: о деревне, о семье, о
детстве, о жене, обо всем, что у тебя в памяти,
на душе, что ты любишь. Я тебя буду держать
за руку. Постепенно тебе станет утомительно