Богомолье

Это — в розовой башне на уголку, я знаю. Кто-нибудь молится? Смотрю на огонек, на звезды и опять думаю, усыпающей уже мыслью — кто там?..

Часть 1

Слышится мне впросонках прыгающий трезвон, будто звонят на Пасхе. Открываю глаза — и вижу зеленую картинку: елки и келейки, и преподобный Сергий, в золотом венчике, подает толстому медведю хлебец. У Троицы я, и это Троица так звонит, и оттого такой свет от неба, радостно-голубой и чистый. Утренний ветерок колышет занавеску, и вижу я розовую башню с зеленым верхом. Вся она в солнце, слепит окошками. — Проспал обедню-то, — говорит Горкин из другой комнаты, — а я уж и приобщался, поздравь меня! — Душе на спасение! — кричу я.Он подходит, целует меня и поправляет: — Телу на здравие, душе на спасение — вот как надо.Он в крахмальной рубашке и в жилетке с серебряной цепочкой, такой парадный. Пахнет он него праздником — кагорчиком, просвиркой и особенным мылом, из какой-то "травы-зари", архиерейским, которым он умывается только в Пасху и в Рождество, — кто-то ему принес с Афона. Я спрашиваю: — Ты зарей умылся? — А как же, — говорит, — я нонче приобщался, великой день.Говорит — в лавру сейчас пойдем, папашенька вот вернется: Кавказку пошел взглянуть; молебен отслужим преподобному, позднюю отстоим, а там папашенька к Аксенову побывает — и в Москву поскачет, а мы при себе останемся — поглядим все, не торопясь.

Рассказывает мне, как ходили к Черниговской, к утрени поспели, по зорьке три версты прошли — и не видали, а служба была подземная, в припещерной церкви, и служил сам батюшка-отец Варнава. — Сказал батюшке про тебя... хороший, мол, богомольщик ты, дотошный до святости. "Приведи его, — говорит, — погляжу". Не скажет понапрасну... душеньку, может, твою чует. Да опять мне: "Непременно приведи!" Вот как.Я рад, и немного страшно, что чует душеньку. Спрашиваю — он святой? — Как те сказать... Святой — это после кончины открывается. Начнут стекаться, панихидки служат, и пойдет в народе разговор, что, мол, святой, чудеса исцеления пойдут. Алхеереи и скажут: "Много народу почитает, надо образ ему писать и службу править". Ну, мощи и открываются, для прославления. Так народ тоже не заставишь за святого-то почитать, а когда сами уж учувствуют, по совести. Вот Сергий преподобный... весь народ его почитает, угодник Божий! Стало быть, заслужил... прознал хорошо народ, сам прознал, совесть ему сказала. А батюшка Варнава — подвижник-прозорливец, всех утешает... не такой, как мы, грешные, а превысокой жизни. Стечение-то к нему какое... Завтра вот и пойдем, за радостью.Приходит отец, велит поскорее собираться — у гостиницы ждут все наши. Сердится, почему Горкин ни сайки, ни белорыбицы не поел, ветром его шатает.

Горкин просит — уж не невольте, с просвиркой теплотцы выпил, а после поздней обедни и разговеется. — Живым во святые хочешь? — шутит отец и дает ему большую просфору со Святой Троицей на вскрышке. — Вынул вот за твое здоровье.Горкин целует просфору и потом целуется с отцом три раза, словно они христосуются. Отец смеется на мою новую рубашку, вышитую большими петухами по рукавам и вороту: "Эк тебя расписали!" — и велит примочить вихры. Я приглаживаюсь у зеркала, стоя на бархатном диване, и смеюсь, как у меня вытянулось ухо, а Горкин с двумя будто головами, — и все смеемся. Извозчики весело кричат: "В Вифанию-то на свеженьких!.. к Черниговской прикажите!" — нас будто приглашают. И розовая, утренняя лавра весело блестит крестами. Отец рад, что махнул с нами к Троице: — Так отдохнул... давно так не отдыхал, как здесь. — Как же можно, Сергей Иваныч... нигде так духовно не отдохнешь, как во святой обители... — говорит Горкин и взмахивает руками, словно летит на крыльях. — Духовное облегчение... как можно! Да вот... как вчера заслабел! а после исповеди и про ногу свою забыл, чисто вот на крылах летел! А это мне батюшка Варнава так сподобил... пошутил будто: "Молитовкой подгоняйся, и про ногу свою забудешь". И забыл! И спал-то не боле часу, а и спать не хочется... душа-то воспаряется!..У гостиницы, в холодке, поджидают наши богомольцы, праздничные, нарядные.

Домна Панферовна — не узнать: похожа на толстую купчиху, в шелковой белой шали с бахромками и в косынке из кружевцов, и платье у ней сиреневое, широкое. Сидит — помахивает платочком. И Антипушка вырядился: пикейный на нем пиджак с большими пуговицами, будто из перламутра, и сапоги наваксены, — совсем старичок из лавки, а не Антипушка. И Федя щеголем, в крахмальном даже воротничке, в котором ему, должно быть, тесно — все-то он вертит шеей и надувается, новые сапоги горят. На Анюте кисейное розовое платье, на шейке черная бархотка с золотеньким медальончиком — бабушка подарила! — на руках белые митенки, которые она стягивает, и надевает, и опять снимает, — и все оглядывает себя. Намазала волосы помадой, даже на лоб течет. Я спрашиваю — что у ней, зуб болит... морщится-то? Она мне шепчет: — Новые полсапожки жгут, мочи нет... бабушке только не скажи, а то рассердится, велит скинуть.Извозчики тащат к своим коляскам, суют медные бляхи — порядиться. С грибами и земляникой бабы и девчонки, упрашивают купить. Суднышко из соломы на земле, с подберезничками и подосиновичками. Гостинник с послушником сваливают грибы в корзину. Домна Панферовна вздыхает: — Ах, лисичек бы я взяла, пожарить... смерть, люблю.Да теперь некогда, в лавру сейчас идем. Лисичек и Горкин съел бы: жареных нет вкусней! Ну да в блинных закажем и лисичек.Уже благовестят к поздней.

Валит народ из лавры, валит и в лавру, в воротах давка. В убогом ряду отчаянный крик и драка. Кто-то бросил целую горсть — "на всех!" — и все возятся по земле, пыль летит. Лежит на спине старушка, лаптями сучит, а через нее рыжий лезет, цапает с земли денежку. Мотается головою в ноги лохматый нищий, плачет, что не досталось. Кто жалеет, а кто кричит: — Вот бы водой-то их, чисто собаки скучились!..Грех такой — и у самых святых ворот! Подкатывается какой-то на утюгах, широкий, головастый, скрипит-рычит: — Сорок годов без ног, третий день маковой росинки не было!..Раздутое лицо, красное, как огонь, борода черная-расчерная, жесткая, будто прутья, глаза — как угли. Горкин сердито машет: — Господь с тобой... от тебя, как от кабака... стыда нету!..Говорят кругом: — Этот известен, ноги пропил! Мошенства много, а убогому и не попадет ничего.Поют слепцы, смотрят свинцовыми глазами в солнце, блестит на высоких лбах. Поют про Лазаря. Мы слушаем и даем пятак. Пролаз-мальчишка дразнит слепцов стишком:Ла-зарь ты, Ла-зарь,Слепой, лупогла-зай,Отдай мои де-ньги,Четыре копей-ки!..Жалуются кругом, что слепцам только и подают, а у главного старика вон — "лысина во всю плешь-то!" — каменный дом в деревне. Старик слышит — и говорит: — Был, да послезавтра сгорел!Кричат убогие на слепцов: — Тянут-поют, а опосля пиво в садочке пьют!А народ дает и дает копейки.

Горкин дает особо, "за стих", и говорит, что не нам судить, а обманутая копейка — и кошель, и душу прожгет — воротится. Подаем слабому старичку, который сидит в сторонке: выгнали его из убогого ряда сильные, богатые.В святых воротах, с угодниками, заходим в монастырскую лавку, купить из святостей.Блестят по стенам иконки, в фольге и в ризах. Под стеклами на прилавке насыпаны серебряные и золотые крестики и образочки — больно смотреть от блеска. Висят четки и пояски с молитвой, большие кипарисовые кресты и складни, и пахнет приятно-кисло — священным кипарисом. Стоят в грудках посошки из можжевелки, с выжженными по ним полосками и мазками. Я вижу священные картинки: "Видение птиц", "Труды преподобного Сергия", "Страшный суд". Все покупают крестики, образочки и пояски с молитвой — положим для освящения на мощи. Отец покупает мне образ Святыя Троицы, в серебряной ризе, и говорит: — Это тебе мое благословение будет.Я не совсем это понимаю — благословение... для чего? Горкин мне говорит, что великое это дело... — Отца-матери благословение — опора, без нее ни шагу... как можно! Будешь на него молиться, папеньку вспомянешь — помолишься.Покупаем еще колечки с молитвой, серебряные, с синей и голубой прокладочкой, по которой светятся буковки молитвы — "Преподобне отче Сергие, моли Бога о нас".