Страница 9 из 31
Навьючат на извозчика узлы с одеждой, возьмут корзины белого хлеба, денег и поедут в город, как бы за покупками в лавки, а сами совершат духовный торг и посетят нуждающихся: кого приоденут, кому дадут хлеба и денег. Затем, наполнив опустошенные свои корзины для вида каким-либо товаром, едут себе веселые и довольные домой... Из всего этого мы можем вывести заключение, что по переходе Корнилия в Лавру, он действительно из невежественного "медведя" сделался достойным учеником своего великого старца-наставника.1
Третьим келейником был у блаженного Феофила некто Пантелеймон. После смерти своего благодетеля он до глубокой старости прожил в лаврской странноприимнице на послушании и многим из доселе здравствующих старцев рассказывал о разных чудесах блаженного и его дивной прозорливости, свидетелем которой неоднократно был сам.
Однажды Пантелеймон по приказанию старца нес из трапезной обед, но около порога поскользнулся, упал и уронил пищу на землю. Чтобы избежать замечания, сконфуженный келейник принялся заметать след, надеясь вернуться и снова наполнить судки, но прозорливый старец вышел к нему навстречу и сказал:
Не умеешь, Пантелеймон, послушание нести, не будешь до самой смерти монахом.
И действительно, прожив до глубокой старости, Пантелеймон все время считался простым послушником и только перед смертью был пострижен в рясофор с именем Феодосия. Но и об этом получил предречение от старца Феофила, который ему сказал: "Постригут тогда, когда умирать будешь..."
Насколько и Пантелеймон был послушлив своему старцу, свидетельствует нижеследующий факт.
Ко дню празднования двадцатилетия со дня открытия мощей святого Митрофана, епископа Воронежского, старец Феофил возымел желание идти на поклонение новоявленному чудотворцу. Испросив благословение у начальника пустыни, он взял с собой послушника Пантелеймона и отправился в путь. В первые годы после открытия мощей св. Митрофана стечение богомольцев в Воронеже было необычайное, и наши путешественники, достигнувшие места своего путешествия, не находя себе там свободного помещения, проводили время своего богомолья так: днем в церкви, а ночью в ограде, близ колокольни. Окончив свой подвиг благочестного поклонения святителю, они отправились в обратный путь. Долго шли они и, наконец, добрались до Киева.
Хорошо бы сделать последний привал, сказал блаженный Феофил и уселся в поле, чтобы отдохнуть на открытом воздухе.
Подкрепившись пищей, старец хотел напиться воды и потянулся к сумке, чтобы достать оттуда кружку, сделанную из особого рода тыквы, растущей на юге России. Но кружки не было.
Пантелеймон, та де ж наша кружка? воскликнул старец в разочаровании. Келейник сначала призадумался, но, потом, сообразив, вспомнил.
Та вона у Воронежи, батюшка, осталася, де мы вечерялы. Тамынька у колокольни на стовпах...
Та якый же ты дурень! Иди назад, щоб вона там не заховалась.
И Пантелеймон, не задумываясь ни на минуту, отправился в обратный путь, не позволив себе даже и переночевать в своей обители, находившейся в полуверсте от места их расположения, как будто кружка составляла какую-нибудь редкость, или как будто от Киева до Воронежа были не сотни верст, а всего несколько шагов... Достигнув благополучно Воронежа, он, к радости своей, нашел кружку на том же самом месте у колокольни, где и оставил ее. Возвратившись затем к старцу в обитель, простодушный Пантелеймон не придал своему подвигу ни малейшего значения, не обнаружил ни капли кичливости и ни малейшего ропота. Он знал, что пустынные отцы Востока заставляли послушников даже вбивать в землю дубовые колья и ежедневно поливать их водой, дабы только юные подвижники не проводили время в праздности...
Однажды, в Великий пост, когда блаженный ничего по целым суткам не ел и втайне молился Богу, посылает он Пантелеймона на базар и велит купить ему побольше старых голенищ. Когда послушание было выполнено и голенища были принесены, старец разложил их на скамье и приказал Пантелеймону сшить из них несколько кож. Затем принес со двора банку с колесным дегтем и стал усердно эти шкуры замазывать.
Нащо вы, батюшка, так робыте? спросил с любопытством Пантелеймон.
Бог велит... Бог велит... быстро отвечал старец.
Що ж воно таке значит?
. А то значит, друг мой, что лукавые записывают на них дела грешных людей. А ныне все это замазано и грехов уже нет...
Этим поступком, так пояснял потом келейник Пантелеймон,старец хотел показать, что грехи близких ему духовных чад, за которых он так горячо и неустанно молился в те дни, Богом уже прощены и совесть их пред лицом суда Божия очищена.
Бывало, летом, рассказывал Пантелеймон, позовет меня старец к себе и говорит: "Нарви завтра в саду свеженьких яблок. (И при этом скажет, сколько нарвать надо). Утром же, чуть свет, ступай в лес на дорогу. Там встретишь партию богомольцев, всем по два яблочка и раздай".
Чтобы не ослушаться старца, так на другой день, бывало, и сделаешь. Пойдешь в лес богомольцев искать, глядь, они и на самом деле по дороге идут. И вот диво. Станешь это каждому по два яблочка раздавать, как раз на всех и хватит. Сколько старец приказывает накануне сорвать, столько для этой партии богомольцев и раздать нужно... И часто такие приказания старец мне отдавал, а я только его прозорливости дивился...
Четвертым келейником у блаженного был некто Козьма. Это был чрезвычайно религиозный и начитанный слуга, так что даже сам старец Феофил называл его в шутку "богословом". По целым дням Козьма занимался исключительно только чтением Священного Писания и святоотечестких книг и при этом забывал подчас не только о пище и питии, но даже и о прямых обязанностях своего келейного послушания. Рассеянность его доходила до такой степени, что когда ему пришлось однажды подписаться на бумаге по поводу получения им какого-то документа, то Козьма не только позабыл фамилию, но даже свое имя, так что посторонние лица вынуждены были напомнить ему его прозвище... Из всех неодушевленных предметов видимого мира Козьма обожал одни только книги, а пуще всего свою старую, истрепанную Библию, которую постоянно носил при себе на ремне, и которую клал себе ночью под голову вместо подушки. К своему старцу Козьма относился с рабской почтительностью и готов был ринуться, по его слову, хоть в огонь, хоть в воду. Но самыми нелюбимыми существами на земле считались у Козьмы... женщины. Упаси Бог, если ему случалось встретиться поутру, в то время, когда он отправлялся на Днепр за водой, с какой-либо из проходящих навстречу женщин; Козьма считал себя тогда осквернившимся на весь день и по возвращении домой непременно окроплялся крещенской водой...
Все его мысли, желания и планы были направлены единственно к тому, чтобы на склоне дней своих удалиться куда-нибудь в лесную чащу, ископать там небольшую пещеру и, поселившись в ней, начать подвиг душевного спасения. И вот, когда он однажды размышлял о таком недостижимом блаженстве и строил в уме воздушные замки, сзади к нему подошел старец Феофил и неожиданно спросил:
Козьма! Ты где будешь жить, когда я на тот свет переселюсь?
Где Бог велит, с удивлением отвечал Козьма. Пристроюсь куда-нибудь в обитель, буду в монастыре жить...
Нет, тебе не быть монастыряком, а будешь ты жить с бабами в своем родном городе.
Козьма даже вздрогнул от такой неожиданности. Это предречение было для него равносильно смертной казни и привело его в сильное смущение и беспокойство. "Жить вне монастыря, да еще и с бабами... Нет! Избави Господь от этакой напасти", так размышлял про себя Козьма. Но вскоре пророческие слова блаженного старца сбылись.
Спустя год после описанного разговора, старец Феофил скончался, а келейник его Козьма отправился на родину в город Богодухов и поселился там на окраине города, где у него была хатка и огород. Там он проводил жизнь чисто подвижническую и пользовался на всю окрестность громкой славой опытного в духовных наставлениях и советах "батюшки". Вскоре, однако, случилось так, что усердием какой-то приезжей барыни и на средства боголюбивых щедродателей рядом с границей местопребывания Козьмы была выстроена общественная богадельня, послужившая впоследствии началом к построению там целой женской обители. Самому Козьме не пришлось быть очевидцем расцвета этой обители, так как вскоре после того он заболел водянкой и скончался, но проживая долгое время по соседству с некоторыми из первоначально поселившихся в богадельне сестер, жил, таким образом, как бы с "бабами". По смерти Козьмы, вся принадлежавшая ему земля была передана в ведение этой новоустроенной обители, и память об этом выдающемся старце благоговейно чтится там даже доселе...