Страница 15 из 31
Урок этот так ошеломил помещицу, что она со слезами раскаяния тотчас выскочила из экипажа и целый час провела у старца в келье, умоляя его о прощении и молитве...
В другой раз было дело несколько иначе. Предстала пред ним не менее той щепетильная и знатная барыня. Старца не было в обители в то время, когда эта поклонница явилась к нему за благословением. Он по обыкновению бродил в лесу, окружающем обитель. Но вот люди, наблюдавшие с высокого порога Китаевской колокольни, увидели старца возвращающимся домой. Он шел потупив голову и был весь увешан грязными тряпками и полотенцами. Откуда он их только взял! Одно из этих полотенец было замарано калом донельзя. Подойдя к поклоннице, Феофил остановился и сказал обычным малороссийским наречием.
О, це велыка пани! Треба рукы обтерты... И обтер их загаженным полотенцем.
На, цилуй! сказал он, протягивая ей руку. Та, разумеется, отступила с изумлением.
От таки твои и добродители пред Господом Богом, заметил блаженный, воняют, пани, воняют!..
Даже известная благотворительница и глубоко верующая женщина графиня Анна Алексеевна Орлова-Чесменская не всегда была любезно принимаема старцем. Приехала как-то раз графиня к отцу Феофилу по совету митрополита Филарета и стала просить у него благословения на начало какого-то важного дела, но старец ни слова не отвечал ей, а собрав в углу комнаты кучу мелкого сора, высыпал его в подол ее платья. Орлова настолько была религиозна и так почитала блаженного старца, что со смирением уехала с этим сором домой и всю дорогу размышляла о значении сделанного старцем поступка...
В другой раз она приехала к нему накануне Успеньева дня. Старец имел обыкновение наводить в этот день в келье чистоту, так что графиня Орлова застала его за мытьем горшков и посуды. Увидев ее, блаженный обрадовался:
А, девица приехала, девица! Кстати, очень кстати... Изволь, родимая, на Днепр сходить, парочку горшочков там мне помоешь...
И дал ей в руки самую что ни на есть загаженную посуду.
Анна Алексеевна только улыбнулась и без всяких возражений отправилась на Днепр, где, ничтоже сумняшеся, усердно принялась своими руками, украшенными драгоценными перстнями, отмывать загаженные от времени горшки. А лакей ее почтительно стоял в отдалении и диву давался, видя графиню за такой грязной и смешной работой.
Однако не всем старец говорил откровенно. Со многими он объяснялся многознаменательными притчами. При этом он имел обыкновение давать посетителю какую-либо вещь, незначительную саму по себе, но пророчески намекавшую ему на участь, ожидающую его.
Черепок, щепка, гнилое яблоко, груша, кусок пирога, огурец, тряпка, просфора, огарок свечи, даже горсточка навоза, часто находившегося в его корзине, все это имело у старца символическое значение... Посылает он раз келейника к уставщику Лавры иеромонаху Модесту и велит отнести ему грязные портянки.
Отдай ему, пускай стирает, говорит блаженный келейнику. Через некоторое время тряпки возвращаются назад чистыми.
Эге... не так! замечает старец. Неси еще пускай белее выстирает.
И отослал их Модесту во второй раз... Что же означали эти грязные портянки? Они означали нечистые помыслы, которые смущали в то время уставщика, и посылались ему для мытья до тех пор, пока голова инока не освежилась притоком новых, более чистых по существу, мыслей...
Иеродиакон Агапит (впоследствии игумен) был назначен записчиком Великой Лаврской церкви. Послушание это, очень хлопотливое и ответственное, было ему совсем не по духу, ибо приходилось вести постоянные разговоры со многими богомольцами, посещающими Лавру, удовлетворять их любопытство и вообще отвлекаться, что нарушало его богомысленное и сосредоточенное настроение духа. Когда напало на него однажды уныние по этому поводу, явился к нему посланный от Феофила и передал отцу Агапиту святую просфору с приказанием съесть, после чего уныние его пройдет. Он просфору съел и уныние тотчас прошло.
Пришла раз к старцу бедная вдова псаломщика. Плачет, жалуется на судьбу: родные-де отказались, помогать не хотят, а семья большая, просто хоть с голоду помирай. Старец посмотрел на нее внимательно, отер своей рукой катившиеся по лицу вдовы слезы и, пройдя в келью, вынес оттуда большущую миску щей.
На тебе. Изволь, утешайся. Только коли получила смотри никому не давай. Они тебе не помогли и ты им не давай...
Да мне и давать-то нечего, батюшка.
Ну, ну, смотри, не давай... Все для себя спрячь.
Возвратилась вдова домой со щами и застает в деревне извещение, что после смерти ее двоюродного и бездетного брата, протоирея, осталось большое состояние и что она с детьми своими, по завещанию покойного, является единственной наследницей. С этой поры вдова разбогатела, а недоброжелательная родня смотрела на нее с большой завистью...
А то приходит однажды к блаженному крестьянин со своей дочерью.
Ты чего пришел?
Благословите, батюшка, дочери в монастырь уйти... Она у меня такая добренькая, ласковая да послушная. Мы с матерью давно обещали посвятить ее Богу. Благословите...
Хорошо, сейчас.
Крестьянин ожидает, что будет далее. Старец выносит им стеариновую свечу и вынимает оттуда фитиль.
На тебе...
Это зачем, батюшка?
Благословение дочери, благословение... Ступайте, идите...
Через полгода "добрая, ласковая да послушная" дочь родила младенца, и вопрос о девстве и монастыре, конечно, отпал.
Крестьяне Саратовской губернии Иона Кириллов и Демьян N собрались на святую гору Афон. По пути они побывали в Киеве, поклонились его святыням и отправились к старцу Феофилу, чтобы испросить благословения.
Нельзя вам на Афон, оставайтесь здесь, отвечал им старец. Вас все равно не пропустят.
Молодые люди не послушались и ушли в Одессу, но ввиду политических слухов о предстоящем разрыве России с Турцией русский консул заграничных паспортов им не выдал.
Друзья возвратились обратно в Киев и были приняты в Лавру на послушание. Через неделю они навестили блаженного. Старец Феофил вынес им трехкопеечную булку и, разрезав ее пополам, дал каждому по равной части.
Вскоре друзья разъединились: Демьян поступил в Саровскую обитель, а Иона остался жительствовать в Киево-Печерской Лавре.
Проживала в городе Херсоне вдова-помещица Мария Матвеевна Гензо. Несколько лет судилась она со своими деверями из-за земельных угодий, но по своему малодушию совсем просудила дело. В будущем ей грозило разорение, нищета, позор, но, желая испытать последнее средство, Геизо подала прошение в Сенат. Услыхав от добрых людей о прозорливости старца Феофила, Гензо немедленно приехала в Киев и обратилась к блаженному за советом. Старец проживал тогда в Китаевской пустыни и, встречая посетительницу, вынес ей громадную белую горячую булку. Булка эта была разделена на две части, и на нижней половине ее, в сделанном в мякише углублении, было густо налито конопляное масло, которое от избытка переливалось через край и текло на пол.
На, на, бери, не стесняйся. Это тебе от меня, за твое великое терпение.
Гензо смутилась, но булку взяла. По возвращении домой вдруг получает известие, что дело ее выиграно, и Сенат, решая в ее пользу, присудил выплатить вдове не только всю причитающуюся ей сумму, но даже судебные издержки за ведение дела. Счастливая Гензо, в знак благодарности, прислала старцу через знакомых пятьдесят рублей, которые тот немедленно и раздал нуждающимся беднякам...
Игумен одного из монастырей Киевской епархии N.. рассказывал о себе так: " В 1852 году я окончил курс Курской духовной семинарии и возымел желание постричься в монахи, для чего и отправился на поклонение в Киево-Печерскую Лавру. Услыхав, что старец Феофил не ко всем одинаково благоволит, я, прежде чем подойти к его келье, послал товарища принять благословение, а сам спрятался за дерево и наблюдал, как его старец примет. Феофил принял моего товарища приветливо, благословил и сказал ему несколько ласковых слов. Ободренный таким приемом, я немедленно вышел из-за дерева и, кланяясь, сложил руки для получения благословения.
Пошел прочь! отвечал мне старец. Я не архиерей тебя благословлять. Иди к архиерею он тебя благословит...
Признаться, я чрезвычайно опечалился, меня душили слезы, и я едва держался на ногах. Товарищ, заметив мое замешательство, взял меня за руку и повел из пустыни. Как я шел до Лавры не помню. Помню только, что товарищ утешал меня, объясняя дурной прием Феофила к благополучному исходу. Да и сам я как бы сознавал, что эта не обида, а испытание, которое надо было безропотно перенести и потому крепко верил в заступничество Царицы Небесной. По возвращении в Лавру мы направились в Великую церковь, помолились там и приложились к святым мощам. Затем вышли наружу. Смотрим, у одного из подъездов стоит карета и толпятся несколько богомольцев. "Кого ждут?" "Владыку. Сейчас выйдет..." Действительно, минут через пять вышел митрополит, и я поспешил подойти к нему за благословением. Объяснив цель своего прибытия, я высказал желание навсегда остаться в обители, и велико же было мое удивление и радость, когда я в ту же минуту получил от старца Владыки благословение и согласие его на поступление мое в число Лаврской братии. Вскоре я был пострижен в иноческий чин, и только тогда стало мне очевидным предсказание старца Феофила: "Я не архиерей, иди к нему, он тебя благословит!"