Страница 149 из 239
Вопрос. Фарисей спросил Господа, кто его ближний. Господь ему привел притчу и в ответ задал вопрос, кто есть ближний впадшему в разбойники. Тот сказал: "Сотворивши милость с ним". Значит получается, ближний - это тот, кто творит милость, тот, кто делает тебе добро, так?
Ответ. Нет. Я говорил, что Спаситель дал ответ неожиданный, на который законник не мог возразить. Естественно, он ждал следующего ответа: тот, кто оказывает мне милость, тот мне ближний. Все ясно. А Спаситель неожиданно ему говорит: "Иди и ты делай так же", - то есть переносит акцент с пострадавшего еврея на самарянина и отождествляет этого законника, как и всякого читателя, именно с самарянином. Мы ведь должны отождествлять себя не с этим израненным евреем, который нуждался в помощи, а с самарянином, который помогал людям, делал им добро вне зависимости от того, как к нему относились. Тогда человек действительно будет свободным. Если я делаю добро вынужденно, потому, что его делают мне, отношусь к человеку хорошо потому, что он ко мне относится хорошо, то я являюсь в какой-то степени человеком зависимым, как бы рабом; относятся ко мне плохо - я вынужден тоже относиться плохо, я же завишу от их отношения ко мне. А на самом деле необходимо, чтобы я сам был ближним всем, а т?, как ко мне относятся окружающие, меня беспокоить не должно: мы не друг другу ближние, а я сам должен стать ближним всем. Тут нет взаимозависимости. Если же я не завишу от того, как ко мне относятся люди, сам всем делаю добро, значит, я - свободный человек. Ты сам можешь сделать ближним любого человека: кому ты будешь делать добро, тот и будет твоим ближним.
Иначе говоря, стань ближним любому человеку, относись к ближнему так, как ты хочешь, чтобы относились к тебе. Из слов Спасителя мы понимаем, что мерилом является не действительность (может, человек даже ненавидит тебя), а идеал. Если я хочу, чтобы все люди были моими ближними, значит, я ко всем должен относиться по-доброму, я сам.
Вопрос. Но ведь отношения с ближним - двусторонние? Если человек, оказав милость, как бы стал ближним другому, значит и принявший милость ответил ему, тоже став его ближним, ведь так?
Ответ. Ну а как же мы тогда можем любить врагов? Как же мы друг другу ближние, если Спаситель говорит: любите врагов?
Вопрос. Разве тогда он не перестает быть врагом?
Ответ. Не перестает. Он ведь делает зло, как же он перестает быть врагом? Он мне, допустим, готовит убийство, а я за него молюсь. Вот когда Спасителя распинали, Он говорил: "Отче, прости им, не ведают бо, что творят". Что, они от этого стали Его любить? Они над Ним только еще больше смеялись.
Римляне, например, говорили совершенно противоположное Евангелию, но они здраво оценивали действительность, и в этом смысле мы можем на них ориентироваться. Они говорили: человек человеку волк. И это так и есть, так в жизни и бывает. К сожалению, даже если ты будешь относиться к врагам с любовью, они все равно остаются врагами. Церковь в меньшинстве, ее очень много преследовали. А христиане должны любить своих гонителей; иногда они своей любовью обращали их к вере, но чаще - сделать этого не удавалось. У тебя же получается, что мы все друг другу ближние. Мы не можем быть друг другу ближними, потому что "друг другу" - это взаимозависимость, а взаимозависимости быть не должно. Нам необходимо самим научиться во всех видеть ближних, хотя бы эти люди и оставались по отношению к нам врагами. Вы требуете грамматики и литературной логики там, где она совершенно неуместна. Наоборот, из евангельского текста видно, что Спаситель дал законнику совершенно непредсказуемый ответ, тот совсем не ожидал такого поворота. Он хотел, чтобы ему объяснили, кто его ближний, и ждал ответа, что его ближний - это самарянин; то есть тот, кто ко мне хорошо относится, тот и есть мой ближний.
И вдруг совершенно неожиданно Спаситель переносит акцент с пострадавшего израненного иудея на самарянина и таким образом показывает законнику, как он сам должен себя вести, то есть не ждать помощи, не ждать любви, а, наоборот, сам должен проявлять любовь. Мы все ждем любви друг к другу, но не надо "друг к другу", а надо только одну часть оставить, а вторую - отложить в сторону. Конечно, если люди друг друга любят - это хорошо, но это не значит, что в жизни бывает только так.
Вопрос. Батюшка, мне кажется, что людям лучше со мной не общаться, потому что они получат от этого вред. Правильно ли, что я так думаю, и можно ли мне уклоняться от дружбы с сестрами?
Ответ. Уже в самом вопросе присутствует некоторое высокоумие: человек думает, что способен жить, не имея никаких друзей, быть одиноким подвижником, не получая ни малейшего утешения от земной дружбы. Это, может быть, и хорошо, но реально ли? Способен ли человек выдержать такой подвиг одиночества? Я думаю, что это очень нелегко. Потому, когда люди надеются проявить какое-то особенное самопожертвование, в данном случае - отказаться от общения с людьми, чтобы никому не приносить вреда, то можно предположить, что они думают о себе, о своих душевных силах больше, чем каковы они на самом деле. И этот подвиг одиночества, уединения окажется в результате для них нереальным. Поэтому можно, конечно, попробовать ни с кем не общаться, но я почти уверен, что из этого ничего не получится. А вообще-то нужно все делать с благословения.
Вопрос. Если человек терпит скорбь, смиряется, может быть, сам этого не осознавая, то будет ли ему такое поведение вменяться в добродетель на Страшном Суде?
Ответ. Если человек не понимает, что с ним происходит, то какая ему будет польза? Ведь главное, чтобы он смирялся сознательно, а не волей-неволей терпел неприятности - дескать, все их испытывают.
Вопрос. Но ведь раньше простые люди были лучше: смиреннее, нестяжательнее, исполнительнее, - во многом, может быть, потому, что их обязывали к этому помещики. Сейчас мы стали гордыми, самовольными и чтобы нам прийти к такой добродетели смирения, какая была в народе до революции, должно, наверное, пройти длительное время.
Ответ. Крестьяне на Руси все понимали и терпели скорби сознательно. Именно будучи истинными христианами, хотя и малограмотными, они следовали христианским идеалам. У них был гораздо более тяжелый образ жизни, чем у современных людей: помещики обращались с ними как с рабами, как с собаками, жили они в нищете, например известно описание трапезы во время поста: квас с редькой и каша. Вот и все, а работали при этом в поле по 14 часов. Потому нельзя сказать, что в смысле внешних обстоятельств жизнь у них была более благоприятная для исполнения заповедей, чем у нас. У людей было очень много скорбей и поводов для ропота, уныния и отчаяния, но тем не менее они все терпели. Когда митрополит Вениамин (Федченков) на примере своей семьи описывает жизнь простых крестьян, он говорит, что наш народ был воистину святым. Не все в то время могли позволить себе выстроить отдельную избу, например сыну с семьей, и жили по несколько семей в одной избе, спали по лавкам. Получалось - как в коммунальной квартире, но жили со смирением, по-христиански. У них действительно были христианские идеалы. Когда потом народ стали развращать, да и сами люди начали отходить от Церкви, то уже и гораздо меньшие скорби терпеть не могли - появились ропот, уныние, бунт и прочее.
То есть о более благоприятных обстоятельствах можно говорить лишь в том смысле, что в те времена общество было более христианским, вере учили, - но это скорее внутренняя, духовная причина, нежели внешнее обстоятельство.
Вопрос. Кажется, что заповедь о любви к ближнему до конца исполнить невозможно, даже если всю жизнь стараться, - как же мы будем отвечать за эту заповедь на Страшном Суде?
Ответ. Нужно понуждать себя к ее исполнению, ведь если мы посчитаем заповеди Христа для себя необязательными, то наше душевное состояние будет столь безмятежным и спокойным, как будто бы у нас было все в порядке. Когда же мы боремся, пробуем несмотря ни на что заповедь исполнить, может быть, тысячекратно при этом спотыкаясь и падая, то в конце концов приходим к осознанию собственной немощи, ничтожества и беспомощности, начинаем больше и искреннее молиться, смиряться, и тогда в нашем отношении к ближнему может произойти какое-то благотворное изменение, хотя бы в некоторой степени. Таким образом, смирение приобретается в борьбе, при крайнем напряжении сил. Нельзя не исполнять заповеди, отговариваясь тем, что, мол, исполнить их невозможно. Если мы будем себя понуждать, то наше сердце смягчится и в нем появится любовь.