Страница 146 из 239
А тот законник, о котором говорит евангелист Лука, повел себя иначе. Когда Спаситель подтвердил, что он дал правильный ответ (Рече же ему: право отвещал еси, сие сотвори, и жив будеши (Лк.10:28)), он захотел оправдаться таким вопросом, на который, как он считал, ответа не существует. Или, может быть, он думал, что ответ будет таким, который позволит ему как бы облегчить бремя той заповеди, которая, как сами эти люди понимали, является большей всех всесожжений и жертв, всякого ритуала, всякого богослужения. Он же хотя оправдитися сам, рече ко Иисусу: "И кто есть ближний мой?" Отвещав же Иисус рече: "Человек некий схождаше от Иерусалима во Иерихон, и в разбойники впаде, иже совлекше его и язвы возложше, отъидоша, оставльше едва жива суща. По случаю же священник некий схождаше путем тем, и видев его, мимоиде. Такожде же и левит, быв на том месте, пришед и видев, мимоиде. Самарянин же некто грядый, прииде над него, и видев его, милосердова; и приступль обвяза струпы его, возливая масло и вино; всадив же его на свой скот, приведе его в гостинницу, и прилежа ему. И наутрия исшед, изъем два сребреника, даде гостиннику, и рече ему: "Прилежи ему; и еже аще прииждивеши, аз, егда возвращуся, воздам ти" (Лк.10:29-35). И вот после такой притчи, вполне ясной, определенной, недвусмысленной, иного ответа было дать нельзя, потому что она апеллирует к здравому человеческому смыслу.
И Господь этому лукавому законнику задает вопрос: "Кто убо от тех триех ближний мнит ти ся быти впадшему в разбойники?" Он же рече: "Сотворивый милость с ним" (ст.36-37). Как утверждают некоторые толкователи, законник даже не захотел называть самарянина самарянином, так как эта народность была у иудеев в презрении. Сотворивый милость с ним. Не тот, кто по видимости является ближним и почитаемым даже как священник или левит, а презренный самарянин, сотворивший с ним милость, - вот кто действительно имеет основания называться ближним. И тогда Господь наш Иисус Христос произносит неожиданные слова, на которые, из-за их неожиданности и одновременно логичности, последовательности, законнику возразить уже нечем. Рече же ему Иисус: "Иди, и ты твори такожде" (ст.37). То есть хотя бы к тебе относились с презрением, хотя бы тебя не любили, ненавидели, считали совершенно чужим человеком, подобно тому, как этот израненный иудей, конечно, считал чужим всякого самарянина, но ты поступай так, как поступил этот самарянин, то есть оказывай любовь даже тем людям, которые испытывают к тебе неприязнь. Вот так было пресечено лукавство этого законника. Так Господь показал ему, кто есть ближний.
Ближним нашим является всякий человек нуждающийся в помощи, а не тот только, кто по какой-либо причине, допустим, потому, что он с нами одной национальности или одной веры, относится или должен относиться к нам с любовью и уважением. Не этот лишь человек является нашим ближним, а вообще любой нуждающийся в помощи, вне всяких предварительных условий, пусть бы даже он нас и не любил. То есть мы не должны любить только того и делать добро лишь тем, кто любит нас, оказывать любовь в ответ на любовь, а должны проявлять любовь к человеку вне зависимости от его отношения к нам.
Важно не только понимать нравственное учение или правильно верить, но важно понимать и как это учение исполнить, понимать его необходимость, как понимал тот самый книжник, который воскликнул, что заповедь о любви боле есть всех всесожжений и жертв. Он осознавал, что это есть самое первостепенное, самое важное. Представьте на месте этого человека современного разумного книжника - как бы он сказал? Мы должны уяснить себе, что для древних иудеев богослужение было чем-то чрезвычайно важным, тем паче что у них был лишь один храм - единственное место на земле, где они могли совершать свое богослужение единому истинному Богу, один храм - символ единого Божества. И потому то, что заповеди о любви к Богу и ближнему есть более всех всесожжений и жертв, значило для иудея не принижение богослужения, а возвышение учения о любви даже над богослужением, даже над самым святым, священным, что могло быть у верующего человека. Если бы в наше время у нас кто-то спросил подобное и мы бы воскликнули: "Воистинну рекл еси, яко един есть Бог, несть ин разве Его; и еже любити Его всем сердцем, и всем разумом, и всею душею, и всею крепостию; и еже любити ближняго яко себе, боле есть всех всесожжений и жертв", - то эти слова означали бы, что, по нашему мнению, это "более всех богослужений, и обрядов, и таинств".
Это действительно так и есть, потому что во всех таинствах мы принимаем участие для того, чтобы исполнить заповедь о любви, ведь в них мы получаем сверхъестественную божественную помощь, небесную помощь, для того, чтобы любить Бога всем сердцем, чтобы любить ближнего, как самого себя. Любить его на деле, понимая наименование "ближний" не в узком смысле, как воспринимали его иудеи, которые считали, что "ближний" - это мой родственник или в лучшем случае соплеменник, а понимая его в широком смысле, подразумевая под ближним всякого, даже чужого, даже враждебно относящегося к нам человека. Если мы трезво взглянем на самих себя, то увидим, что любовь к человеку, относящемуся к нам плохо, чрезвычайно для нас затруднительна, даже почти невозможна. На доброе отношение, если мы все-таки нормальные люди, мы, как правило, отвечаем благодарностью, а вот когда к нам проявляют какую-то неприязнь, тут же у нас в душе непроизвольно рождается ответная неприязнь, враждебность и иногда даже мстительность. Евангелие же, Спаситель, учит нас любить всякого, под ближним понимая вообще любого человека.
Един есть Бог, и несть ин разве Его (Мк.12:32). Совершенное святое Существо - одно, другого такого совершенного Существа нет, и поэтому Он один достоин любви, а больше никто и ничто любви не достойны.
Поэтому в ином месте, например, Спаситель призывает нас смириться сердцем, а здесь говорит именно о сердечной любви: И всею душею твоею. Под душой обычно понимали жизнь человека, душа - это синоним жизни. Поэтому во всей жизни, во всех даже мельчайших поступках, а не только в самых, как нам кажется, важных и существенных, мы должны проявлять любовь к Богу, не отделяя более важного от менее важного и мелкого. Потому что когда мы все события своей жизни распределяем таким образом, то есть в кажущемся нам важным проявляем любовь (хотя на самом деле это только мечта), а в мелочах, в обыденной нашей повседневности со всеми ее малыми бытовыми переживаниями, забываем о Боге, - тогда, конечно, мы заповедь о любви к Богу не исполняем. Мы должны возлюбить Господа всем умом, то есть все внимание свое, всю свою мысль отвлечь от разнообразия жизненных переживаний и впечатлений и устремить к Богу. Всем умом надо возлюбить Бога еще и в том смысле, чтобы рассуждать и мыслить о Нем правильно, а не произвольно, то есть любить Его именно так, как Он этого требует, так сказать, объять Его всеми силами своего ума (насколько, конечно, мы вообще способны понять тайны бытия Божия и правильное о Нем учение). Мы должны любить Его всею крепостию своею, - то есть не только душою, но и всем нашим существом, в том числе и крепостью тела.
Когда мы соблюдаем посты, совершаем какие-либо посильные телесные подвиги или утомляем свой ум молитвой - все это также есть проявление крепости, и эту крепость мы должны полностью обратить на служение Богу, понуждая себя любить Его изо всех наших телесных и душевных сил. Сия есть первая заповедь. И вторая подобна ей: возлюбиши ближняго своего яко сам себе (Мк.12:30-31).
Уже было сказано, что под ближним мы должны понимать всякого человека, нуждающегося в нашей любви, можно сказать, вообще всякого человека. Но любить его нужно не произвольно, не так, как хочется нам самим, нельзя отделять эту заповедь от первой. Подобно тому, как заповеданная всецелая любовь к единому Богу есть как бы изображение, следствие единосущия Божества, единобожия, так и любовь к ближнему есть как бы следствие того, что этот ближний - образ Божий. Потому что если мы не понимаем, что каждый человек есть образ Божий, и любим его не за это, тогда мы можем любить его неправильно и принести ему своей мнимой любовью вред, даже погубить душу этого человека. Примером тому может служить современный гуманизм.