Страница 107 из 133
Со временем эти тексты стали значить все меньше и меньше, и явилась, как бабочка из куколки, подлинная английская идеология прагматического эмпиризма — наименее теоретическая из всех ведущих идеологий, потому что ее библейский базис был отвергнут. Эта идеология была сдобрена прописной мудростью, которая иногда принимала библейские формы, но чаще всего это было чисто крестьянское или ремесленное знание, извлеченное из практического опыта. Бэкон советовал английским интеллектуалам учиться у мастеровых; Спрэт восхвалял их ясный стиль письма в своей “Истории”, которая была санкционирована Королевским обществом, находящимся под покровительством главы англиканской церкви.
Англичане гордились умением “как-то справляться”, “завоевать империю в приступе рассеянности”, “английским гением компромисса”. Эти явные недостатки, которыми мы похваляемся с фальшивым смирением, являются, вероятно, остатками кальвинистской уверенности в том, что Бог поможет своим избранным безотносительно к их достоинствам. Тот факт, что Англия стала на два с половиной столетия самой сильной державой мира в экономике и на море, позволило сохраниться этому отношению. Англичане более не были народом Книги, но они по-прежнему казались избранными; и Англия добилась явного успеха в судьбе США. Дар святого надувательства среди англосаксов позволяет им все еще верить, что их обращение с властью отличается от того, что делают низшие по происхождению, и приятнее. Это настолько является их второй натурой, что трудно определить в каждом конкретном случае, является ли их лицемерие сознательным или бессознательным.
Мы рассматриваем гораздо более важный процесс, чем упадок приверженности к Библии. Антихрист после полутора веков, в которые он был центральной фигурой английской политики, потонул в пошлости, когда милленаризм был секуляризован[1963]. Ад также переживал упадок, и то же происходило с казнями за колдовство. Кальвинизм потерял свое господствующее положение, которое он долго занимал в английской интеллектуальной жизни, хотя и продолжал преуспевать в субкультуре сектантства. Провиденциальная история, Бог, разрабатывающий свои цели для человечества, уступили место более мирской истории, к которой Маккиавелли, Гоббс и Гаррингтон имели большее отношение, чем Библия. Проповедники всегда проклинают исключительное безбожие своих времен, но изощренный и трезвый Джон Оуэн думал, что “ни один век не сравним с тем, в котором мы живем”, по части атеизма, “этой мерзости, с которой наша часть мира была вообще незнакома до недавних времен”[1964]. И все же атеизм был все еще отношением, отрицанием, а не философией. Фрэнсис Осборн был одним из многих, кто доказывал его невозможность: ведь должна же быть первопричина всего[1965]. Граф Рочестер говорил Бёрнету, что он никогда не встречал абсолютного атеиста[1966]. До возникновения научной теории эволюции было действительно трудно постичь вселенную, не имевшую Создателя. Рантеры настаивали на вечности материи: но откуда появилась материя?
Одним из неожиданных последствий поражения радикальной революции было то, что Дозволенная версия заменила Женевскую Библию: последнее издание Женевской Библии было опубликовано в 1644 г. За это, как я думаю, более всего были ответственны силы рынка. Как только прекратились возражения со стороны правительства против популярных изданий Библии, оказалось, что Дозволенную версию производить гораздо дешевле, чем Женевскую Библию с ее обильными примечаниями, иллюстрациями и другими аксессуарами. Попытка создать пересмотренное комментированное издание в 1650-х годах окончилась ничем. Упадок теологической политики, явившийся последствием победы парламента в гражданской войне, провал попытки достигнуть согласованных решений и увядание милленарийских надежд — все это способствовало потере женевскими примечаниями той актуальности, которую они имели до 1645 г.[1967] Антипуританский интеллектуальный климат, ставший респектабельным после 1660 г., привел к опорочению Женевской Библии, а также Псалтири Стернхолда и Хопкинса. Желание Якова I создать бесспорную Библию осуществилось на одно поколение и одну революцию позже публикации Дозволенной версии. Не в последний раз в английской истории “бесспорный” означало консервативный.
20. Незавершенное дело
Оживут ли кости сии [сухие]?
Иез. 37.1-14
Дело в термине, предложенном для того, чтобы облегчить незнание причин, как лекари обычно называют странные воздействия растений и минералов “тайными способностями” не потому, что они не имеют причин, а потому что их причины неизвестны. И действительно, нет ничего в природе или событии, что не имело бы целой цепи причин, которые, хотя и неясны для нас, не могут быть таковыми для Бога, Кто является первопричиной всех вещей.
Samuel Butler, Characters and Passages from Note-Books, p. 300[1968]
Вы все, кто сбросил старых тиранов, посмотрите серьезно, что вам еще нужно сделать, и так, чтобы вы могли создать и поддержать равенство всех товаров и земель... а если вы не добьетесь этого, вы хуже, чем старые тираны, потому что вы претендуете на улучшения, а они нет.
[Anon.], Tyranipocrit, Discovered with his
wiles, wherewith he vanquisheth (Rotterdam, 1649)
(ed. A. Hopton, n.d.), p. 33
Гражданская война семнадцатого века... никогда не была завершена.
T.S. Eliot, Milton (1947)
I
Одно из моих давних убеждений, которое подтвердилось в процессе написания этой книги, — что мы обедняем наше понимание прошлого, если разбиваем его на мелкие кусочки, называемые “конституционная история”, “экономическая история”, “литературная история”, “политическая история” и т. п.; и не менее обедняем его, если разрешаем статистическим подсчетам демографов прятать человеческие жизни за недостоверными записями рождений, браков и смертей.
Я помню, как был поражен, когда впервые прочел в нежном возрасте высказывание Т.С. Элиота об искусстве поэта. “Душа поэта... постоянно объединяет разнообразные впечатления. Обычный человек... влюбляется или читает Спинозу, и эти два переживания не имеют никакого отношения одно к другому, или к звукам пишущей машинки, или к запахам приготовляемой пищи; в душе поэта эти переживания всегда формируют новую целостность”[1969]. Не желая предъявлять слишком больших претензий к истории и еще меньше — отличать историков от “обыкновенных людей”, я думаю все же, что есть некая правота в заявлении Сиднея: “Лучший из историков — подданный поэта”[1970]. В письме своему брату Роберту в 1580 г. Сидней описывал искусство поэта словами, которые подходят к историку. “Поэт в изображении эффектов, движений, шепотов людей может быть признан правдивым, и все же тот, кто хорошо их замечает, найдет в них вкус поэтической жилки... ибо хотя они таковыми и не были, достаточно того, что они могли быть такими”[1971].
Существуют аналогии между истолковательной задачей историка и описанием практики поэта, данным Сиднеем и Элиотом. Историк не должен останавливаться на поверхности событий; его интересы не должны быть ограничены государственными бумагами, парламентскими дебатами, актами и ордонансами, решениями судей и местных властей и еще меньше — битвами и любовными приключениями королей. Он должен "слушать" — осторожно и критически — баллады[1972], пьесы, памфлеты, газеты, трактаты, “шепоты людей”, шифрованные дневники и частную корреспонденцию членов парламента, духовные автобиографии — любой источник, который может помочь ему или ей получить ощущение того, как люди жили и каким образом их восприятия отличались от наших. Он или она должны попытаться понять, почему даже самый демократический из реформаторов XVII в. явно никогда не думал о том, чтобы позволить участвовать в политической или профессиональной жизни страны 50 процентам ее населения — женщинам. Да женщины, как видно, и не просили о таких вещах. Историк должен слушать алхимиков и астрологов не менее, чем епископов, требования лондонских толп; и он или она должны попытаться понять мотивацию мятежников, был ли на них ярлык антикатолических мятежников, или антиогораживателей, или просто мятежников, требовавших пищи.
Значительная часть работы здесь была уже проделана, и не последнюю роль сыграли историки литературы и литературные критики, еще не включенные в главный поток исторической науки.