Страница 6 из 60
способности себя отдать и собой пожертвовать.
Анатолий Максимович:
Это все-таки несколько сложный процесс. Я
совершенно согласен, что конечный результат
является желательным, но процесс его достижения
очень сложный, это очень трудный путь; и как-то
трудно себе представить, что этого нельзя было бы
достичь проще. Но скажите: заботится ли Бог о
судьбах человечества? Если да, то как Вы
объясняете себе такое чудовищное явление, как,
например, Гитлер, которое я лично считаю
совершенно исключительным явлением, потому что в
этом случае даже не было сделано попытки
оправдать злодеяния какими-то высшими, мнимыми
этическими соображениями, а было сказано просто
и ясно: мы хотим творить зло. Как Вы
объясняете возникновение такого явления, если Вы
исходите из того, что Бог заботится о судьбах
человечества?
Митрополит Антоний:
Во-первых, да, я убежден, что Бог заботится о
судьбах человечества. Во-вторых, я думаю, что если
есть свобода в человеке, которая Богом ему дана,
Бог уже не имеет права стать на пути и эту свободу
изничтожить. В конечном итоге получилось бы так:
Бог вас делает свободными; в тот момент, когда вы
этой свободой пользуетесь не так, как Ему
нравится, Он бы вас приплюснул — и вас бы не
стало. И получилось бы, что, может быть, на земле
было бы меньше зла, то есть злодеев меньше было
бы, Гитлера бы не было, того не было, сего не было,
— а в конечном итоге самый злодей из злодеев
оказался бы этот Бог, Который дает мне свободу, а
в тот момент, когда я ошибаюсь на своем пути или
схожу с него по какому-то безумию, Он же меня
убивает за нее, уничтожает. Нравственная
проблема оказалась бы, я бы сказал, еще хуже
первой... И представляете себе тогда жизнь
человека? Он бы жил, зная, что если он поступит
нехорошо, Бог его уничтожит. Следующая стадия:
так как Бог знает и может предвидеть вещи, то как
только у вас зародится злая мысль, Бог может вас
уничтожить. Это же хуже концентрационного
лагеря! Мы жили бы просто под дамокловым мечом
все время: дескать, вот убьет — не убьет, убьет —
не убьет... Спасибо за такого Бога!
Анатолий Максимович:
Повторите...
Митрополит
Антоний: Если Бог действительно сделал
человека свободным, то есть способным
ответственно принимать решения, которые
отзываются в жизни поступками, то Бог уже не
имеет права в эту свободу вторгаться насильно.
Он может войти в жизнь, но — на равных правах; вот
как Христос стал человеком и от этого умер на
кресте: да, это я понимаю. Если же Он вторгался бы
в жизнь в качестве Бога, то есть со всем Своим
всемогуществом, всеведением и т. д., получилось бы
так, что земной злодей, который Богом же одарен
свободой, в тот момент, когда он ошибочно, не так
пользуется этой свободой, стал бы жертвой
Божественного гнева, то есть он был бы просто
изничтожен, убит. А еще хуже: человек только успел
задумать какой-нибудь неправый поступок — Бог
его тут же уничтожил бы, потому что Бог знает, чтo в будущем случится. И все
человечество жило бы, одаренное этой проклятой
свободой, под вечным страхом: ой, промелькнула
злая мысль — сейчас кара придет на меня... Ой, мне
захотелось чего-то не того — что сейчас будет?... Это был бы
чудовище, а не Бог, Он был бы из злодеев злодей.
Анатолий Максимович: К
чему же тогда сводится Божественное
вмешательство в судьбы людей?
Митрополит Антоний:
Во-первых, к тому, что Бог в человека заложил
закон жизни, то есть устремленность ко всему
тому, что есть полнота торжествующей жизни,
полнота торжествующей любви. Во-вторых, к тому,
что Он дал человеку сознание добра и зла, — мы его
не выдумали, это не чисто социологическое
явление, потому что социологические формы
меняются без конца, а понятие добра и зла везде
проходит красной нитью.
Анатолий Максимович: С
этим я совершенно согласен.
Митрополит Антоний:
Дальше: Бог, через людей Ему верных, которые Его знают
опытно, молитвенно и жизненно, Свое слово
говорил, указывал нравственные мерки, указывал
нравственные пути. Потому что совесть человека —
вещь относительная, более или менее ясная,
колеблющаяся, Он дал человеку закон; Он дал
человеку правила жизни. И главное, Сам Бог вошел в
историю воплощением Иисуса Христа, стал
человеком и нам на деле показал, что можно пройти
через весь ужас жизни, страдания и никогда не
заколебаться ни в любви, ни в правде, ни в чистоте;
и что такой человек — пусть он будет исторически
уничтожен, разбит — не побежден. Он достиг полной
меры своего человечества — а это, действительно,
победа над злом гораздо большая, чем если бы
просто зла не было.
Анатолий Максимович:
Это поднимает целый ряд вопросов, о которых я
надеюсь поговорить в следующий раз.
V
Анатолий
Максимович: Митрополит Антоний, в прошлой
нашей беседе я Вам задал вопрос о Божественном
вмешательстве в жизнь людей, и в ответ на это Вы
говорили об этическом вмешательстве, о том что
Бог дает людям силы для борьбы со злом, о том, что
Бог дал людям закон, по которому они должны жить,
— это я, конечно, понимаю. Но это, по-моему, не
исчерпывает сущности вопроса; речь идет также и о
другом: о вмешательстве в повседневную жизнь
людей. Так, по-моему, понимают Божественное
вмешательство очень многие верующие; и тут
возникает вопрос о молитве. Слово молитва
происходит от слова молить, значит — просить;
то же самое и на других языках. Молитва — это
просьба: о чем же люди просят? Иногда они просят о
том, что, по-моему, ставит их в довольно
унизительное положение. В соборе Парижской
Богоматери я видел, например, дощечку с надписью
"Благодарность Матери Божией за то, что сын выдержал экзамен
на аттестат зрелости". Я могу себе представить,
что делалось в этой семье до экзамена: не очень
преуспевающий сынок и очень волнующаяся мать...
Это, конечно, крайний случай; большинство дощечек
— с благодарностью за выздоровление
какого-нибудь члена семьи; это, конечно, гораздо
более благородное чувство. Но и в этом, в
сущности, довольно мало логики: почему об этом
нужно просить Бога? Почему Бог Сам не думает о
том, что тот или иной человек должен выздороветь?
Почему умирают некоторые люди преждевременно, в
расцвете сил? Видите ли Вы в этом Божественную
мудрость?
Митрополит Антоний:
Во-первых, о молитве. Правда, что слово молитва
происходит от молить, и у нас это связано с
понятием умолять, чего-то добиваться,
уговаривать и т. д. Но если говорить о молитве не с
точки зрения, так сказать, обывателя, а с точки
зрения тех людей, которые в истории человечества
могут быть названы молитвенниками, людьми
большой, сильной, глубокой молитвы (так же, как,
скажем, если мы хотим определить литературу, мы
говорим не о третьестепенных писателях, а о
больших, так же и в музыке, в искусстве или в
науке), то можно было бы сказать, что первое, самое
значительное в молитве для человека молящегося
— это вовсе не то, чтобы от Бога чего-то добиться.
Первое и основное, это то отношение взаимной
любви, взаимного уважения, которое человек
находит в молитве или путем молитвы. Это мне
кажется самым основанием...
Анатолий Максимович:
Взаимное уважение — простите, что перебиваю: что
Вы под этим подразумеваете?
Митрополит Антоний: Я
подразумеваю вот что: что Бога, Которого ты
презираешь, ты ни о чем просить не будешь, так же
как не будешь просить ни о чем человека, которого
не уважаешь. Поэтому со стороны человека должно
быть отношение не раболепное и не расчетливое, а
достойное его человеческого звания. А со стороны
Бога отношение — опять-таки, в категориях того,
что мы в прошлый раз говорили: Бога, Который нас
создал свободными, Который требует от нас, чтобы
мы были настоящими людьми, а не
пресмыкающимися какими-то рабами или наемниками,
живущими за подачку. Бог тоже к нам относится с
уважением, принимая в учет человеческое
достоинство. И вот между Богом, Которого человек
уважает, и человеком, к которому Бог относится
как к ценности, можно сказать, как к равному,
могут установиться отношения не
попрошайничества, не раболепства, а основанные
на каком-то общении, которое мы называем
молитвой. Есть очень замечательное место у
блаженного Августина [2] ,
где он говорит: пока ты обращаешься к Богу, потому
что Он тебе нужен, не воображай, что ты Его любишь;