Страница 5 из 60
сказал людям: управляйтесь с этим сами... Но это,
конечно, очень сложный вопрос. Но Вы совершенно
правы, и я не понимаю, как Церковь может
отвернуться от этого вопроса, я не понимаю,
почему Церковь иногда — и так часто — от него
отворачивается. Это, по-моему, такой вопрос,
которым должна заниматься Церковь ради верующих,
ради себя и, конечно, ради Бога.
IV
Анатолий Максимович:
Митрополит Антоний, я знал людей, которые
становились религиозными, потому что их мучил
вопрос о возникновении зла; я также знал людей,
которые разочаровались в религии по этой
причине. Первые чувствовали или приходили к
убеждению, что понятия добра и зла не могли
возникнуть сами по себе, что их должна была
создать высшая сила; зачем существует добро, им
было, конечно, ясно, а на вопрос о том, почему и для
чего существует зло, они надеялись получить
ответ от религии. Вторые, те, кто разочаровался в
религии, приходили к убеждению, что она не дает
ответа на вопрос: как сочетать существование
всемогущего Бога, олицетворяющего добро,
справедливость, с тем, что творится на земле; не
только в области человеческих взаимоотношений,
но и в природе, где царят хаос, борьба и
жестокость. Какой ответ даете Вы на этот вопрос?
Митрополит Антоний:
Это очень трудный вопрос в том отношении, что,
действительно, можно из одинаковых предпосылок
прийти или к вере, или к сомнению. Мне кажется, что
христианин даст приблизительно такой ответ: Да,
Бог всемогущ; но Он создал человека свободным, и
эта свобода, конечно, несет с собой возможность и
добра, и зла; возможность отклонения от закона
жизни или, наоборот, участия в этом законе жизни.
И вот этот
вопрос свободы является центральным, мне
кажется, для проблемы добра и зла. Если бы Бог
создал человека не способным на отклонения,
человек был бы также неспособен ни на что
положительное. Скажем, любовь немыслима иначе
как в категориях свободы; нельзя себя отдать,
когда нельзя отказать в самоотдаче; нельзя
человека любить, если это чисто механическое
соотношение; если бы не было свободы отказа,
отречения, если не было бы, в конечном итоге,
возможности зла, то любовь была бы просто силой
притяжения, силой, связующей все единицы, но
никак не создающей между ними нравственное
соотношение.
Анатолий Максимович:
Почему? Означает ли это, что зло существует для
того, чтобы выделить добро, в качестве контраста?
Митрополит Антоний:
Нет, я не думаю, что оно существует для этого; но
где есть возможность одного, неминуемо встает
возможность другого. Конечно, если бы мы были
просто такие совершенные существа, которые не
способны сделать ошибочный выбор, зло было бы
исчерпано; но как возможность оно все равно бы
существовало.
Анатолий Максимович: А
допускаете ли Вы, что Бог, всемогущий Бог
заботится о людях, следит за судьбами
человечества, помогает людям, следит за тем,
чтобы на земле зло не восторжествовало?
Митрополит Антоний:
Да; в этом я глубоко убежден; и опять-таки, с моей
христианской точки зрения мне Бог
представляется именно не безответственным
Богом, Который человека создал, одарил его этой
ужасной свободой, которая может все разорить и
все разрушить, а потом — употребляя образы Ивана
Карамазова — "ждет" где-то в конце времен
момента, когда Он его будет судить и засудит за
то, что человек не так пользовался данной ему
свободой. Таким Бог мне не представляется. Мне
представляется Бог ответственный, Бог, Который
создал человека и жизнь, но Который не только
ждет в конце момента итогов. И самый предел этой
ответственности, которую Бог берет за жизнь и за
Свои поступки, за Свой творческий акт, — это Воплощение,
то, что Бог делается человеком, входит в историю и
до конца погружается в ее трагизм, и где-то
разрешает этот трагизм.
Анатолий Максимович:
Как, где Он разрешает этот трагизм?
Митрополит Антоний: Он
его не разрешает внешне, в том отношении, что на
земле смерть, болезнь, страдание продолжают
косить людей. Но отношение человека к человеку
может стать глубоко иным; отношение к
собственному страданию может быть совершенно
иным; отношение к страданию другого опять-таки
глубоко изменяется от этого.
Анатолий Максимович: 3начит, Вы
определенно, как христианин, отрицаете тезис
Вольтера, который примерно исходил из того, что
Бог создал человека, снабдил его всем
необходимым, в первую очередь разумом, и затем
счел Свою задачу выполненной: если люди будут
руководствоваться разумом, то все будет хорошо,
если нет — то это их дело. Потому что это, по
существу, довольно логичное объяснение; но Вы,
судя по тому, что Вы только что сказали, это
категорически отрицаете.
Митрополит Антоний:
Да, такого Бога я просто не могу себе представить,
потому что это был бы до того нравственно
безответственный поступок, просто безнравственный
поступок, который был бы, в конечном итоге,
основанием и причиной всего зла; и
безответственный, злой поступок, потому что — по
какому праву такой Бог нас создает, нам же на
горе, когда Ему от этого ничего не будет, да еще
вдобавок будет когда-то где-то нас судить? Какой
же это Бог?
Анатолий Максимович:
Вольтер не говорил, что Бог будет судить; он
просто говорил, что Бог наделил человека всем
необходимым, что Бог создал изумительный
механизм, структуру человека, а главное — разум;
почему же это безответственно, почему это было бы
преступно?
Митрополит Антоний:
Анатолий Максимович, если бы этот Бог создал
такой замечательный механизм, то этот механизм
не испортился бы так безнадежно; тогда, значит,
Бог, Который строит этот механизм, просто ужасно
плохой механик, никуда не годный. Если такой у нас
Бог, Который даже механизм приличный создать не
может, то, право, не о чем говорить.
Анатолий Максимович:
Но как Вы объясняете себе тот факт, что Бог, с
одной стороны, заботится о людях, а с другой
стороны, на протяжении существования всего
человечества несправедливость в основном
торжествовала над справедливостью? Сперва это
объясняли тем, что когда человеку приходится
плохо, он в этом виноват сам, значит, это
наказание за какие-то его грехи. Затем это,
по-видимому, людей больше не удовлетворяло, и
тогда начали говорить о том, что Бог испытывает
человека, что Он испытывает веру человека — это,
конечно, Иов; а когда уже это больше не
удовлетворяло, то пришло христианство, которое
стало убеждать людей, что страдание — это нечто
возвышенное. Вы согласны с такой несколько
упрощенной характеристикой развития
человеческой мысли в этом направлении?
Митрополит Антоний: Я
согласен; только те объяснения, которые Вы
отодвигаете в прошлое как изжитые, я не до конца
вижу изжитыми. Очень много зла, страдания, муки
человеческой происходит от греха, просто от
греха в том смысле, что если человек зол, он
причиняет зло и страдание и, кроме того, он себя
уродует, он сам делается жутким и перестает быть
человеком.
Анатолий Максимович:
Но это совершенно ясно; речь идет о том, что
несправедливость торжествует над
справедливостью, другими словами, что плохо
приходится тем, которые не являются уж такими
страшными грешниками, а может быть, даже и
праведны.
Митрополит Антоний: Я
думаю, что справедливость в этом смысле была бы
очень непривлекательна; если бы счастье,
благополучие было немедленной наградой за добро,
то добро как нравственная категория было бы
обесценено; это был бы чистый расчет. Я думаю, что
добро именно тогда делается добром, когда
человек может устоять против несправедливости,
против неправды, против страдания и все равно не
отречься от своего добра, от того, что кажется ему
— или объективно является — добром. Если, скажем,
человек щедр и бывает обманут, и, попробовав
раз-другой быть щедрым, приходит к заключению,
что этого не стоит делать, то щедрость его
довольно бедная. Вопрос в том, какова его
отзывчивость. И во всех отношениях мне кажется,
что добро именно испытывается, поддается пробе
тем, что оно сталкивается со злом. Я не говорю, что
это хорошо по существу; но, несомненно, человек
вырастает в совершенно новое измерение,
совершенно новое величие, когда он способен
встретиться лицом к лицу со страданием, с
ненавистью, с горем, с ужасами войны и остаться до
конца человечным, и еще вырасти в большую меру,
скажем, сострадания, понимания, мужества,