Страница 9 из 17
7
Путешественник всегда немного Гамлет.Сомнительный принц.Гостьроковой, находящий, как сон, как тать.И он порой выбирает "не быть": свой курящийся лен, тростьнадломленную – загасить, сломать..
8
Путешественник всегда немного изгой. За нимклубятся костры кочевников, пепел несется – сер.И как только изнемогает в нем пилигрим,очухивается Агасфер.
9
Путешественник умирает только в известном смысле, хмельвозвращая пространству и праху – прах. Прочее же – рекауносит отныне в направленье таких земель,где уже ничего отчасти,в какой-то мере,чуть-чуть,слегка...
II
Путешественник напоминает комету. За ним волочится хвостразлуки. В глазах у него – туман.Особенно, если это зима, Германия, полночь, четверг, норд-ост.Бездонный черный карман.В этот час, когда хороший хозяин собаку невыгонит,– путешественник, прикусив язык сбурей, гонит себя по левому берегу, ледяной волне,где Эльба рыдает в голос, впадая в Стикс.Потому-то ветер и гонит его в непонятный край,чтобы ярче за ним горела страна безумная Оз,где так гулко и глухо звучало ему "прощай" –того, кто сафьяна слов пожалел, бархата слез...
III
Путешественник оказывается в центре Вселенной. К немуприноравливается горизонт, носящий зарю внутри,пристраиваются города, и башни с огнями тьмутопчут вокруг него, твердя: иди и смотри.И сады сбегаются и танцуют ради него,и таверна из-под земли вырастает в пустом краю...Путешественник в блаженстве неведенья своегопочти как Адам в раю...
IV
Путешественника сопровождают ангелы, подвижные, как крылья стрекоз.Всю ночь стоят в головах, покрывая даль.Чтоб снилось ему, как в стране несусветной Озиграют на мандолине, цветет миндаль.И чтоб проснувшийся на чужбине, где речь темнаи неразборчива, как лепет, заумь химер,спрашивал, как же зовут ее, и давал именасобственных сновидений, вроде: Эльба, Изер.
V
Путешественник стоит обедни, трапезы Господа Своего,даже если никто за него не даст ни пфеннига, ни гроша...И доколе на литургии поминают его,ликует его душа.И когда путешественник входит в заколдованный лес,переплывает озеро, полное чарований, море, где обитает змей,за него вся Христова Церковь – от земли до небес –возносит свои молитвы. "Кири, елей-сон!" – подхватывает скудная земля Севера, велеречивый Юг.Восток зажигает свечу, золотит свой иконостас.Запад возносит кадило, а птицы делают крюк,чтоб василиску, подкравшемуся к нему, выклевать черный глаз.
VI
Путешественника поминают с недугующими и страждущими наравне.Равно как и с плененными. Ядовит,видно, укус разлуки. И речь невнятна вдвойне –и мучает слух, и терзает разум, и рот кривит.Словно бы он попадает в чужую драму, и незнакомпочерк ее, и буквы пляшут канкан,–тем крепче запутывается нить, завязывается узелкоминтрига, захлопывается капкан.Как это все ни читай – лишь – "мене, текел,фарес" слышится. И вороний грай.С неба сыплется ледяная крупка, известка, мел,будто б здесь ремонтируют к Рождеству протестантский рай.Даже бронзовых ангелов приделывают к домам: пылпредпраздничной суеты – путешественника с головойнакрывает... Он бы точно купилбронзового такого же в лавке. Да слишком тот неживой.
VII
Путешественник чает новой жизни – и более ничего!Нового неба, новой земли,– и более ничего.Вот он вернется, новый, и полюбят его,даже тот, кто его не любил, полюбит его.Скажет ему вот так: "Дорогой,я тебя полюбил!" – и более ничего.И дотронется до руки, как никто другой.И более ничего.И путешественник в тонком сне, рискуя его спугнуть,улыбается так блаженно, словно ради сего-то легкого сновиденья он и пускался в путь...И более ничего.
И разлука поет псалмы
Тане СнегиревойТо мечтает она быть японскою фрейлиной во дворце,то разведчицей в Константинополе, то игуменьей и черницей,то в собольей шапке во гробе лежать: в лицени кровинки, вокруг – все райские птицы...То мечтает она в Баден-Баден, то в Ерусалим, а то –в скит: отмаливать мир, страдать за грехи Отчизны...Ну и так далее. О, никто здесь, никтос ней соперничать не посмеет в широте жестов и силе жизни!Не про нее ли это: звезда во лбу и месяц в русой косе?Меч на бедре – и повержен враг, и на воле пленный...Ибо тысячу и одну жизнь на себя примерить и благословить их все –что может быть простодушней, доверчивей и блаженней?...Если верить Господу, то все здесь – добро зело.Даже смерть на миру красна, и торжественны в красной митребедность и одиночество... Ибо всякой свече – светло,и разлука поет псалмы, и печаль играет на цитре!
Гимн
Слава Зажигающему солнце и Усмиряющему океан!Слава Рассыпающему первую зелень на черных ветках,Дунувшему – и стал ветер,Дохнувшему – и стал туман,и в родовом колодце мы все отразились в предках.Слава Согревающему зимнее детство, Просветляющему юную кровь,Защищающему нас от ночного страха своею дланью!Слава Тому, Кто женщинам дарит любовь,а мужчинам жалует вожделенное знанье!Слава Украшающему юнцов и юниц,Укрепляющему стариц со стариками,Вскармливающему младенцев, Выпускающему на волю – птиц,Покрывающему наши низости высокими облаками!Слава Посылающему на запад снег и зной – на восток,Ударяющему в тимпаны средь камней и пыли,Избавляющему нас от черного дня, чтоб не копили – впрок,но странствовали налегке и царственно жили!Слава Благословляющему пчелу и Одевающему змею,Слышащему любую цикаду в ночном чертоге!Слава, слава Тому, с Кем поем мы радость свою,а страданье и сами мы пели раньше, глядя под ноги!
Отцу (I)
Папа, больше тебе по этой земле не придется скользить и мерзнуть,смахивать морозную неживую слезу с ресниц,шляпу свою смешную на лоб надвигать от ветра,когда идешь, накреняясь вперед, навстречу ему...За тебя и за усопшего – сладко, светло молиться:насыщенный кротостью, ты, наверное, там,где – страшно сказать – твой Ангел, и твой Спаситель,и сам Серафим Саровский, которому тебя поручила мать.За тебя – за смиреннейшего Александра,я скажу на эту земную боль и неземную красу:был ты вроде диковинного рододендрона, олеандрав этом роде, в смешанном этом лесу!А когда и меня понесут отсюда во гробе,–потерявший руку в великой страшной войне,–ты из белых одежд две руки вдруг протянешь: обераспахнутся блаженным объятьем навстречу мне!
Отцу (II)
Есть в оркестре такая одна деликатная скрипка:сквозь фортиссимо и грандиозо концертов – почти не слышнаи едва уловима, но тайно, пронзительно, зыбкоздесь, под самым под сердцем поет, не смолкает она.Так и ты, дорогой: как бы сам неприметен, стушеванв оркестровую яму, покрыт партитурой чужой,только голос твоей драгоценнейшей скрипки грошовой –что он делает, папа, с моею душой?Знаешь, папа! Когда умирает отец, лишь равнинаостается в заступниках и конфидентах. Всю ночьутешает меня, одаряя, как блудного сына...Укоряет, как блудную дочь!..
Рождество
I
Я молюсь все отчаянней, все усердней, но декабрь – свидетель,высокомернейший лук Стрельца прижимающий возле сердца,–он запомнит, как двери мои посрывались с петель,и петляла дорога моя, как черный дым погорельца.Ах, что делает нынче овца и смиренный кролик?То же буду делать и я – безответно, немо.Духовник мой сделался вдруг католиком. Как католикв декабре он видит уже звезду Вифлеема.То есть, он уже миновал сочельник и как латинянинзаглянул в ясли, склеенные из фольги и ваты.А мои волхвы все мешкают возле Ирода. Ирод ранених пророчеством в сердце. Близится час расплаты.
II
И пустыня уже приготовила Ему вертеп.И небо уже зажгло для Него звезду,и пастухи уже развели огонь, разложили хлеб,и волхвы потекли в путь, и праведники вострепетали в аду...Словно бы им привиделся сияющий вертоград.И они Царю его сказали: благослови,пав пред ним... Блаженнейший виноградОн давал вкушать умирающим от любви...И на всем лежал отсвет этой звезды и покров мглы,и ангелов стало так много на остриенаитаинственнейшей иглы,пришившей небо к земле.И лестница протянулась от самых седьмых небес,от первых и от последних дней,до этой сухой земли с ветрами наперевес,до этих бесплодных слез, до этих мертвых камней.И каждый стал думать, что ему принести,Младенцу, Мужу скорбей:пещера сказала – животных в теплой шерсти,пустыня сказала – люльку моих зыбей.Золото, ладан, смирну – волхвы сказали, а твердьсказала – звезду,а нищий очаг – огня.А пастухи – свое ликованье...А Ирод сказал: "Смерть",а сердце мое: "Меня,принеси меня!".