Страница 12 из 17
Соловей
Ничтожный, серенький – не видим меж ветвей,не уязвлен земли безумным зудом:ни сладострастием праматери своей,ни праотца неутолимым блудом.Когда погасшая лежит в ногах земля,скажи: что надобно от мышц, костей и кожи,чтоб петь – от Имени –и стать устами – дляпобедной радости, блаженной мысли Божьей?..Чтоб этот сбивчивый, дурной, бесцельный сонразвеять начисто и без самодовольствауверить каждого:"Ты – радость! Ты – прощен!" –на языке небесного посольства.Ведь это же не ты, и не твоялюбовь перерастает мир,–но есливеликой немотою бытияпустыня молится,то лес – слагает песни!
Деревья
Кабы речь деревьев могла понимать – за гнутый пятакне цеплялась бы к жизни своей, жила б ликуя...У людей – какие слова? Все не слава Богу им, все не так.У деревьев же – слава Богу все, аллилуйя!От людей какой получишь привет, какой прием?Дай, уйди-подвинься, отстань да сделай...А деревья благодарственный – зеленый – поют псалом,золотой – величальный и благоговейный – белый.И когда они в черном смиренье идут сквозь тьму,люди страсти свои им приписывают и от страхабез оглядки бегут – неизвестно куда, к кому? –спотыкаясь и вновь на себя натыкаясь с размаха.
Искушение
Вдруг увидеть: средь чужих дворови до самых петухов четвертыхты идешь, и страшен твой покров.Не безумье ль – крикнуть: "Будь здоров!" –мертвому? Но ты – живой средь мертвых.Как тебе в той ледяной стране,где уже – ни бури, ни измены,ни стрекоз, ни лодок на волне?..Иль ты столько думал обо мне,что прорвал преграды и пелены?Иль – по маловерью моему –обольститель христиан усталых,по ночам не спящих и во тьмупялящихся – послан мне?..Емусказано ж – на кровлях и в подвалах:– Мы не лепим из поденных драм,одиночеств, сумрака и братствапризраков. Не верим их дарам.Лазаря мы не поем ворам.И своих усопших по дворамне гоняем заполночь шататься!
Саул и Давид
Царь Саул и поныне ищет души Давида.Но Давид вовек не убьет Саула.Ибо – только вместе с Саулом умрет обида.Ибо – только вместе с Давидом поет опала.И тоска ликует. И смерть глядит, как невеста.Но когда псалмопевец смолкает и петь не может,царь Саул себе не находит места:чуждый дух терзает Саула, гнетет и гложет.Но Давид, повторяю, вовеки – пророк, изгнанник –не убьет Саула на царской его кровати,ибо тот – Помазанник и Избранник,хоть и богооставлен, а все не лишен печати.Как он гонит Давида! Сживает его со света,наступает на тень его, бьется с эхо, томится...И душа моя тоже: и так, и этак, и то и это –пророчица и гонительница, страдалица и царица...Оттого-то мой конь имеет двойную сбрую,и двойную жизнь мою знает: этакую, такую,–как горюю и праздную, праздную и горюю,как ликую и бедствую, бедствую и ликую.И когда я умру, уже не имущая вида,и когда надо мною скажут: она уснула,–царь Саул, наконец, нагонит царя Давида.И Давид поразит Саула.
Имя
Н. КононовуЛучше б, Коля, ты остался ТатарЕнко –там и тетерев тебе, там и татарник,тетева, натянутая туго,тайна, Коля, на губах – роса и горечь...Да и я б себе иное имявыбрала б – ходящее волнами,как тростник колеблемое,– ОльгаВигилянская – и роскошь, и аскеза.Там – за именем – судьба совсем инаяоткрывается, лицо совсем иное.Даже время по-другому ходит,даже мир – и тот глядит иначе.О, как жаль не бывшего – и ОльгиВигилянской: у нее изящнейполучился б этот праздник жизни,этот выход в сапожке испанском!..
Три вопроса
– С кем ты гуляла на празднике этом?– С мудрым юродивым, с нищим поэтом,с иноком и с амазонкой крылатой,и со старухою бородатой.– Кто ж послужил тебе, кто расстарался?– Тот, кто хоть раз надо мной посмеялся,имя коверкал, вел речи кривыеда загонял на холмы потайные.– С чем бы ты здесь никогда не рассталась?– Ах, да со всем, что в свой час причиталосьЕве и Адамом, а мне – так украдкойкротко сияло на лестнице шаткой.
На правах погорельца
– С кем ты гуляла на празднике этом?– С мудрым юродивым, с нищим поэтом,с иноком и с амазонкой крылатой,и со старухою бородатой.– Кто ж послужил тебе, кто расстарался?– Тот, кто хоть раз надо мной посмеялся,имя коверкал, вел речи кривыеда загонял на холмы потайные.– С чем бы ты здесь никогда не рассталась?– Ах, да со всем, что в свой час причиталосьЕве и Адамом, а мне – так украдкойкротко сияло на лестнице шаткой.
Человек
Сам себе человек говорит, вдруг за голову хватаясь:"Так вот тебе и надо! Так и надо тебе!"Сам себе человек говорит, тряся открытой ладонью:"За что? За что мне все это? За что? За что?"То вздыхает, глядя во тьму: "Жизнь – сложная штука!"То "Надо быть проще!" – расслабленно говорит.То грандиозные строит планы, то бесцельно ломает спички,то в насморке, то в щетине, то в панике, то в поту.Перечит фразе любой,кивает на каждое слово,кричит "Уйду",– оставаясь, возвращается,– чтобы забыть...Да как же, в конце концов, можно любить такого!Да что ж это будет с ним, если его не любить?
Адмирал Нельсон
Мама полюбила отца за то, что он был, как Нельсон,потерявший в сраженьях руку... Сквозняком шестипалымнезнакомый голос захлебывается в осеннем воздухе: "Кирие элейсон!"Господи, помилуй леди Гамильтон с ее седым адмиралом!Дочь их уже не помнит ни Альбиона, ни фольварков, ни фейерверков,ни тревожной кормы, ни белых ступеней, ни велеречивых названий.На месте былого Лондона – теперь домовая церковь.На месте флотилии – кладбище затонувших воспоминаний.Потому что, сгорая, былое великолепьевозвращает лишь пепел да негодный подмокший порох.Да еще – карабин с неподъемной якорной цепью,на которую посадили запах морской, и плеск, и грозу вдалеке, и шорох.Прокисает вино торжеств. Иссякает жизнь на закате.Даже дочь становится немолодой – желтизна в букете и плесень в хлебе.Даже смерть – и та – проходит, оканчивается... В результатеостается лишь леди Гамильтон со своим избранником. Да Бог на небе.
Командор
Афганец, оставайся прав!Там, на одной из переправ,–между ветрами –ты был распят, ты был сожжени собран с четырех сторон,и вот – ты с нами.Кому война – бравурный клич,кому война – ременный бичи столп позорный.Тебе ж – и решка, и орел:сам Промысел тебя провелсквозь вихорь черный.Ты явлен нам, как Командор,как кондор – из-за черных гор,из царства тлена.И – оловянней всех солдат –глядишь, а тут иной расклад:беда, измена.Почто играли вам поход,почто стреляли вам в животиз всех обрезов,и вы сползали по скалеи просыпались на столедля двух протезов?..В волчцах, в поту, в крови, в пылидо самой Мекки вы б дошлипо шатким сходням,и демоны кричали б вам:"Пришельцы белые, салям!" –из преисподней.Вам подносил уже Востоки горний лед, и кипятоки выше миравас ставил гордой чередой,и Ксерксовой горел звездойи солнцем Кира!Не в человечьем же теплетомить нездешний дух – в землеот лба до чресел!..Всей этой крови с молокомдай по трибуне кулаком,что прав твой Кесарь!Ты видел со звездами – твердь.Ты видел со зрачками – смерть:она, как Геба,лила вино сквозь решето,и если выбирала, топо воле неба.
Праздник Рождества
"Да если Господь захочет,– ни нога твоя не преткнется,ни аспид из моря не вылезет, ни василиск – из леса",–так уверял меня бывший начальник волжского пароходства,по беснованию скрывшийся в монастырь и победивший беса...И был он похож на Угодника Николая – так аккуратнобелые кудри его лежали, наподобье вспаханной пашни,так тщательно были отмыты волжские пятна,начальственные подтеки, пароходные шашни...Так поднимал он добрую чарку и пил во славупраздника Рождества Христова, наставляя благою вестьюэту овцу заблудшую, эту поруганную державу,эту меня, рухнувшую в одночасье, как дом – всей жестью.И пока он показывал старые фото: себя – в лычках, в погонах,щелкал по ним для острастки, не щадя натруженных пальцев,–все отчетливей становилась на небосклонахВифлеемская покровительница – Звезда скитальцев!.....Я пыталась держаться за стены храма, за столп идеии за эту землю, как за добрую сбрую.Только нет, оказалось, никакой иной панацеи,кроме спины, на которой пастырь тащит овцу худую!
Исцеление
...И тогда рука его перебитые кости соединила,нанизав их на штырь специальный. "Вот так, вот так",–приговаривал он, пока собирал, пока чинил Михаила.А Михаил перед ним лежал – переломан, страдающ, наг.И закатное солнце пятнало все и рябило,и спекался в лампе жирный, желтый вольфрам,а он все прикручивал, завинчивал Михаила.А Михаил перед ним лежал – напряжен, неподвижен, прям.И лучи скользили вдоль аккуратного такого пробора,за которым начинался мир – окно, воздух, улица, панорама, вид,и бежали елочки и сосенки с косогора...А Михаил перед ним лежал – бессилен, разбит, небрит.И рука его, наконец, жилами обложила и кожей теснойобтянула сокрушенные кости, и, сие сотворя,отступил он, давая место воле небесной...И восстал от одра Михаил, Бога благодаря!