Страница 2 из 2
— Ты хорошо начал беседу, — сказал старик, — и вот теперь будем говорить дальше.
— Ну, говори, буду слушать.
— Нет, — отвечал старик, — говори ты сам, а я буду тебя спрашивать, чтобы не моя, а твоя душа сказала истину. Скажи мне прежде: всегда ли ты одинаково чувствуешь свою борьбу с жёнами за преобладание в доме; это скажи прежде, а потом скажи: со всеми ли людьми ты такую борьбу чувствуешь, как будто вы друг друга вытесняете с места, или с некоторыми хуже чувствуешь, а с некоторыми лучше?
Мулла немного помолчал, а потом ответил:
— Конечно, чувства мои к жёнам бывают разные; когда рассердишься, то, кажется, на целом свете нам тесно втроём; когда бываешь спокоен, то они мне не мешают, ну, а ведь, особенной нужды в них я тоже не чувствую — мне 65 лет, да им под 60 лет, нам не до нежностей: прошло наше время.
— Пусть будет так, — сказал странник. — Теперь скажи мне, не чувствуешь ли ты иногда нужду в том, чтобы жёны были близко от тебя, не для удовольствий, а для сердечной беседы, особенно, когда на долгое время уйдёшь от них?
— Ну, конечно, иногда и соскучусь по своим старухам, — отвечал Ибрагим, — только мы ведь хотели говорить о Боге, а не о жёнах.
— Дойдём и до Бога, — был ответ странника, и лицо его озарилось кроткой улыбкой, — скажи мне ещё, мулла, кого ты любишь, кроме жён? Есть у тебя дети?
— Есть, милый сын мой, добрый шакирд в Казани и красавец какой! Ах, как мне скучно бывает, если долго не вижу его; теперь ожидаю его к себе со дня на день.
Была у меня ещё дочка, да умерла бедная.
— Скажи теперь, добрый мулла, — продолжал старик свои вопросы, — для сына и для тебя везде довольно места и вы не мешаете друг другу, как мешают тебе жёны?
Лицо муллы озарилось блаженной улыбкой и, когда он начинал говорить о своем любимце, то так увлекался, что забывал главную цель беседы со странником.
— Что ты говоришь мне! — воскликнул он. — Да если бы мы были среди моря на маленьком камне, то нам было бы не тесно: мы бы и там уступали место друг другу и каждый из нас готов был бы броситься в воду, чтобы спасся другой.
— Видишь, мулла, — сказал странник, — не всегда и не все люди мешают друг другу. Не расскажешь ли ты нам, бывают ли такие минуты, когда и с жёнами ты так же дружен бываешь, как с сыном?
Мулла продолжал говорить уже как бы не для странника, а самому себе, отдаваясь голосу своего сердца.
— О, да, только это бывает во время общей грусти, когда мы вспоминаем о нашей бедной Фатиме. Это была такая добрая, кроткая душа, что обе жены мои любили её одинаково; так любили её, что и Соломон Царь не мог бы отгадать, кто из двух жён была её матерью. Добрая душа умершей дочери только о том и старалась, чтобы в доме был мир, и когда мы ладили, она прыгала от радости, точно ей сто рублей подарили.
— Еще будь добр, скажи мне, когда ты сам бываешь ближе к истине: тогда ли, когда ссоришься с жёнами за преобладание в доме, или вспоминаешь с ними о дочери?
— Ну, что и спрашивать об этом, — засмеялся Ибрагим, �
А когда снова вспомним Фатиму, то я по лицам старух читаю их мысли; да и сам думаю о том же, думаю: “Вот кабы всегда на душе у нас так было, то и за деньги не стали бы браниться и ссориться: мир и любовь дороже золота”.
Странник взял муллу за руки и сказал:
— Мулла, ты больше не скажешь, что невозможно двум или трём существам стать одним! Не твои ли были сейчас слова, что одна душа и одни мысли бывают у вас всех трёх?”
Мулла встрепенулся:
— Ты поймал меня на словах, хитрый старик! — воскликнул он, но без гнева, а, напротив, с радостью. Потом он опустил голову и заговорил медленно. — Да, я узнал что-то новое и от тебя, и от самого себя; ты умный и хороший человек. Скажи только мне сам потолковее, что следует из моих признаний.
— Изволь, — кротко и радостно заговорил странник. �
Выходит дальше, что это враждебное чувство противоположности, эта борьба людей слабеет, когда они не поддаются шайтану, который ссорит людей и мутит их разум.
А я тебе прибавлю вот что: Отец никогда не ссорится с Сыном и Св. Духом, и никогда не разномыслят, и шайтан не может путать Их ум, и они никогда не разлучаются друг с другом. Теперь скажи: если даже для нас, грешных людей, бывают такие минуты просветления, когда всякая рознь исчезает между нами, то не больше ли ещё сознают всегда Своё единство Отец, и Сын, и Святой Дух? И если ты и родные твои в самые разумные часы твоей жизни чувствуете единство души, то зачем называешь ложным наше учение, что Отец, и Сын, и Дух Святой один Бог, а не три бога?
Слушая эти новые для себя слова, мулла широко открыл глаза и даже рот от изумления; долго не мог он ничего говорить и тёр свой лоб рукой.
— Постой, ещё одно слово, — заговорил он наконец, — ведь по-твоему выходит, что не только Бог может быть один и в то же время троичен, но, и мы, люди, можем быть такими, а ведь всё-таки мы все не одно. Пусть мне иногда кажется, что душа моя сливается с другими, кого я люблю, но, ведь, я не всех люблю, да и те, кого я люблю, всё-таки остаются отдельными существами.
— Друг мой! — сказал в ответ старик, всё смягчая свой голос. — Ведь ты сам сказал, что твоё единство с другими ты чувствуешь не тогда, когда заблуждаешься, а, напротив, когда бываешь настоящим разумным человеком.
— Хорошие слова ты говоришь, — задумчиво прервал его речь Ибрагим, — но трудно поверить мне, чтобы душа моя могла сродниться со всеми людьми, даже с врагами.
Тут в разговор вмешался псаломщик:
— А разве тебе не понравилось учение Иисуса Христа, что ближний наш есть не только всякий наш родственник, или друг, но и всякий вообще человек?
�
Да этот самарянин был родной для всех. И я согласился признать, что чем лучше и умнее человек, тем больше он людей считает себе друзьями, а самый лучший тот, кто всех любит и никого не считает врагом.
— И ещё более родным для всех может быть человек, — продолжал речь странник, — если он отдаёт себя на служение Христу, тогда у него своих собственных интересов вовсе нет и ничем его нельзя рассердить и вступить в борьбу за себя с другими. Тогда его душа связана с душами ближних и он чувствует их скорби и их грехи, как бы свои собственные. Помнишь, как восклицал Павел Апостол в послании к Галатам: “Дети мои, для которых я снова в муках рождения, доколе не изобразится в вас Христос!” (Гал 4.19) и в другом месте он радуется доблестям христиан, как бы своим собственным: “И так, братия мои возлюбленные и вожделенные, радость и венец мой, стойте так в Господе, возлюбленные” (Флп 4.1); а вот его чувства к слушателям его проповеди: “Уста наша отверсты к вам, Коринфяне, сердце наше расширено. Вам не тесно в нас” (2Кор 6.11-12). Такие чувства у святого Апостола к чужим для него людям, а может ли иметь лучшее чувство даже мать к своему ребенку?
— Но ведь это одни чувства, — возразил Ибрагим. — Впрочем, опять скажу: Павел великий, святой человек; наши бранят его, потому что не знают. Но ведь Павел и все добрые и злые люди всё-таки отдельно жили, каждый в своем теле, как и мы живем теперь отдельно.
— Да, — отвечал странник, �
— Итак, по-твоему, выходит, — заговорил снова мулла, �
— На это уже я сумею ответить, — воскликнул радостно псаломщик, тоже с удивлением слушавший странника. — Апостол Павел повествует, как обращавшиеся ко Христу, дотоле враждебные между собой, греки и иудеи, стали все вместе одним человеком. Вот что говорит он о Спасителе: “Он — есть мир наш, соделавший из обоих одно... и далее: дабы из двух создать в Себе самом одного нового человека, устрояя мир” (Еф 2.14-16). То-то я прежде всё читал у отцов церкви и не понимал: они постоянно говорят, что естество человеков одно, как и естество Св. Троицы, а только единство наше ослаблено грехами людей и восстановляется искуплением Иисуса Христа... Да, да, — прибавил Федотович, как бы вспомнив что-то, — св.
На это отвечаю, — продолжает св. Григорий, что это выражение — “трёх человек” — неправильное, человечество одно, а различны только личности. Так в человечестве, которое ограничено, тесно и греховно, а в Божестве, где все Лица святы, бестелесны и неограничены, нет никакого разделения, “но один воистину Бог наш”.
— Да, приблизительно так, — прибавил странник. — Ты приводишь по памяти слова св. Григория из послания его к Авлалию.
Лицо муллы горело и радостью, и борьбой; он сказал, задыхаясь от волнения:
— Я не знаю св. Григория — приведи мне такие слова Иисуса, из которых я бы увидел, что любовь и разум среди людей должны восторжествовать с такой силой, что они будут одно в своём множестве; тогда я уверую во Св. Троицу и буду христианином.
Говоря так, Ибрагим вскочил на ноги и воскликнул:
— О, тогда я пойму, почему христиане так дорожат своей Троицей! Я пойму, что верить в единство Отца и Сына нужно для того, чтобы не поддаваться нашему общему разделению на земле, а ожидать лучшей жизни, потому что, уже если в Боге истинном существует множественность в единстве, то нам ли сомневаться в том, что и наше разделение может кончиться, и мы подобно триединому Богу, будем едино, как Он! Найди мне такие слова в Евангелии или в Новом Завете, — воскликнул он снова, и я буду дорожить учением о вашей Троице больше всех прочих слов Иисуса.
— Вот эти слова, — торжественно сказал Иван Федотович, раскрывая Новый Завет, возвращённый ему сегодня муллой. — Слушай, какой молитвой заключил Иисус Христос Свои прощальные наставления ученикам: “Не о них же только молю, но и о верующих в Меня по слову их: да будут все едино: как Ты, отче и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино; да уверует мир, что Ты послал Меня”.
Федотович начал важным и торжественным голосом, но при словах “да уверует мир” голос у него оборвался от умиленных слёз и он, плача, продолжал читать: “Да будут едино, как Мы едино. Я в них и Ты во Мне, да будут совершены по едино и да познает мир, что Ты послал Меня и возлюбил их, как возлюбил Меня” (Ин 17.21-24).
Федотович вдруг бросился на шею Ибрагиму:
— Брат! — воскликнул он. — Не отвергай твоего Спасителя! Ты дал уже слово быть Его учеником, если услышишь эти слова.
Глаза Ибрагима были орошены слезами:
— Но мой сын, мои жёны! — воскликнул он, закрывая лицо руками.
Вдруг он почувствовал, что кто-то нежно прикасается к его рукам, покрывая их поцелуями.
— Твой сын давно в душе христианин, — услышал он, — и молится, чтобы ты позволил ему креститься и вместе бы крестился с ним.
Не веря своим ушам, мулла отдернул руки от лица и увидел сына, стоявшего перед ним на коленях. Он привлёк его в свои объятия и целовал юношу в лоб и в глаза; потом возвёл очи свои к небу и сказал:
— О, милосердый Иисус Христос, Спаситель наш! Теперь, хотя бы и смертью нам грозили! Пусть мои бедные жёны оставят меня, но я не отступлю от Господа Иисуса Христа.
— Господин наш, — сказали обе жены его, — мы слушали всю беседу твою с этими добрыми людьми и хотя не всё поняли, что слышали, но видели, что они тебе сказали слово Божие. Твоя вера будет и наша вера; в христианском законе не бывает двух жён, но мы будем тебе сёстрами и слугами, только не оставляй нас — ты и сын твой.
Мулла плакал от радости и в первый раз в жизни совершил на себе крестное знамение.
— Будь нашим крёстным отцом, — говорил он Ивану Федотовичу, пожимая его руку, — а тебе, святой человек, — обратился он к страннику, — позволь поклониться до земли по христианскому обычаю.
Так и не узнали, что это был за человек.
Жизнеописание Блаженнейшего Антония,
митрополита Киевского и Галицкого в 17 томах.
Издание Северо-Американской и Канадской епархий, 1961—1969. Т. 17.