Страница 4 из 7
Участники этого Собора ощущали недостаточную легитимность происходящего; так, один из них, фокийский епископ Коинт, позднее вспоминал: "Когда он [Диоскор] умертвил святейшего мужа Флавиана, стража Православия, он ни канонов не приводил, - они и не читались, - ни каким-нибудь церковным порядком не руководствовался, но осудил, пользуясь собственной властью" [33]. Результатом этой плохой игры по плохому сценарию стало низложение св. Флавиана и Евсевия Дорилейского за то, что они в 448 году якобы изменили Никейскую формулу, что было запрещено III-м Вселенским Собором [34]. Как и на Соборе 431 года, авторитет признавался только за Никейским и предыдущим Эфесским Соборами; Константинопольский Собор 381-го года, дополнивший Никейское вероопределение и возвысивший Константинополь, игнорировался вплоть до Халкидонского Собора [35]. Вся эта спланированная неряшливость делороизводства, без которой Диоскор едва ли смог добиться низложения св. Флавиана, не осталась незамеченной, и два года спустя на Халкидонском Соборе Диоскор был призван к ответу.
На втором заседании, 22-го августа [36], были отлучены Ива Эдесский, Домн Антиохийский и еще несколько епископов. Диоскор находился на вершине своего могущества, и, вероятно, не смутился, когда Олимпий Евазский в конце заседания назвал его "вселенский архиепископ" [37]. В целом, цель была достигнута, несмотря на то, что папа св. Лев отверг Собор, назвав происшедшее в Эфесе "latrocinium" [38]. Диоскор, как представляется, уже не нуждался в поддержке Рима, и не обратил никакого внимания на произошедший в результате его Собора раскол.
В это время александрийским апокрисиарием в Константинополе был архидиакон Анатолий. В ноябре 449 года он сменил св. Флавиана на столичной кафедре. Такая фигура Константинопольского архиепископа, разумеется, устраивала Диоскора, тем более, что новый столичный Предстоятель был выбран на Соборе в Эфесе. Сразу по занятии кафедры, Анатолий рукоположил в Константинополе Мелетия преемника Домна Антиохийского. Эта хиротония была прямым вмешательством Константинополя в дела Анатолийского диэцеза, однако теперь Диоскор, в отличие от своего предшественника Феофила, низложившего Златоуста по этой самой причине, не имел ничего против. Кроме этого, "Синодос Эндимуса" под председательством нового архиепископа в начале 450-го года низложил Тирского митрополита Фотия, причем решение было принято в его отсутствие. Причем, как выяснилось позднее, дело Фотия было очень локального масштаба: он боролся с претензиями собственного суффрагана, Виритского (Бейрутского) епископа Евстафия на митрополичье достоинство Виритской кафедры [39].
Папа св. Лев по понятным причинам отнесся к Анатолию настороженно. Римский Предстоятель поставил условие перед Императором, чтобы Анатолий согласился со вторым догматическим письмом св. Кирилла, а также с его собственным т.н. "Томосом к Флавиану". Но Император внезапно умер в результате несчастного случая 28-го июля 450-го года. Запрос папы остался без ответа.
Это время было критическим не только для Церкви, но и для Империи в целом. Вождь гуннов Аттила, привлеченный слабой политикой Императора в конце его царствования, предъявлял Западу и Востоку Империи столь бесстыдные требования, что война представлялась неизбежной. Наследника у почившего Императора не осталось. В этой ситуации августа св. Пульхерия, старшая сестра Феодосия, начала самую энергичную деятельность по восстановлению нормального политического и церковного порядка. Менее чем за месяц она сделала все необходимое, чтобы обеспечить преемственность общеимперского управления и преодолеть угрозу церковного раскола. Она, во-первых, уволила влиятельного евнуха Хрисафия, поддерживавшего Евтихия и Диоскора. Это явилось очень болезненным ударом для Диоскора, ибо все его честолюбивые замыслы строились на зыбкой и случайной поддержке Хрисафия. Вскоре Пульхерия вступила в формальный брак с фракийским военачальником Маркианом, и, наконец, 25-го августа она провозгласила его Императором [40].
Церковная политика нового царствования характеризуется желанием восстановить необходимое равновесие имперских христианских центров. Св. Пульхерия предпринимала попытки по сближению с Римом и лишению Александрии решающей роли в церковных делах Востока, в частности, все низложенные последним Эфесским Собором епископы, за исключением проявившего непростительную слабость Домна, были восстановлены.
Архиепископ Анатолий, убежденный энергичными действиями Императрицы, делается своим лицом для Двора и чужим для Диоскора. Он подписывает Томос св. Льва и предписывает сделать то же самое подчиненным ему епископам [41]. Мы помним, как Тимофей Александрийский в 381 году, на Втором Соборе, "сдал" все позиции Александрии, а заодно и Максима Киника, благодаря твердой и недвусмысленной позиции Императора св. Феодосия. Нечто подобное произошло, вероятно, и в этот критический момент: спокойная уверенность св. Пульхерии в правильности своих действий обеспечила столичному Патриарху возможность освободиться от патроната Диоскора.
9-го октября 451-го года в Халкидоне открылся новый Вселенский (т.е. всеимперский по словоупотреблению эпохи) Cобор. Делопроизводство Халкидонского Cобора отличалось куда более высоким качеством сравнительно с предыдущими Эфесскими Соборами, - не только Диоскора, но и св. Кирилла. Чтобы постановления и приговоры возимели возможно наибольшую убедительность и могли удовлетворить все заинтересованные стороны, Соборный суд вершился по всем правилам гражданского имперского суда. Акты Собора были составлены очень аккуратно. Все Деяния сохранились до нашего времени. Они содержат несколько примечательных фактов, обнаружившихся в ходе выставления обвинения Александрийскому папе. Эти факты нетрудно сопоставить с существенными признаками папизма как такового, которые не так давно были очень удачно сформулированы прот. В. Асмусом: "Папизм в различных его проявлениях определяется по меньшей мере следующими признаками: 1) стремлением единолично управлять Поместною Церковью, как епископ епархией ("епископ епископов"); 2) притязанием на власть над другими Поместными Церквями; 3) стремлением возвыситься над государственной властью; 4) притязанием на высший вероучительный авторитет" [42]. Все эти существенные признаки были явлены Александрийской кафедрой ко времени Халкидонского Собора, что и постараемся показать ниже.
Помимо всего прочего, на первом же заседании выяснилось, что в 449 году в Эфесе большинство епископов давали свое согласие на осуждение св. Флавиана под откровенным и грубым давлением. Так, после того как были прочитаны деяния Константинопольского Собора 448-го года, полагалось выслушать объяснения Флавиана и Евсевия Дорилейского. Диоскор решил застраховаться от непредсказуемых осложнений в ходе Соборного суда и позвал стражу, находившуюся в его распоряжении, требуя от епископов немедленно подписать осуждение. В храм также ворвались сирийские монахи Варсумы и египетские параволаны [43]. Епископы утверждали, что их даже заставляли подписать пустые протоколы: "Епископы Востока, Понта, Асии и Фракии воскликнули: мы подписались на неписанной бумаге; нас били, и мы подписались" [44]. При этом Диоскор, ловко уклоняясь от многократных требований римских легатов, так и не распорядился прочесть Собору послание папы св. Льва [45].
Получается весьма характерная картина, отдаленно напоминающая в некоторых подробностях первое заседание Собора 431-го года, но в более резких и грубых чертах. Св. Кирилл тогда был уверен не только в своей правоте (что вполне естественно), но и в неправоте своих оппонентов, восточных епископов. Ровно такое же настроение было и у Диоскора, который не допускал и мысли о какой-либо реальной оппозиции. Он грубо нарушал правила делопроизводства не столько потому, что старался таким образом укрепить свои непрочные позиции: он заранее знал, на чьей стороне правда, и поэтому не было и нужды в долгих обсуждениях. Итак, вновь пред нами заранее предрешенное дело, и как следствие не сумевший развиться, скомканный Собор. Но ведь это и есть один из существенных признаков "папизма", когда соборное начало в решении важнейших церковных проблем, особенно в области вероучительной, становится необязательным придатком при одном, авторитетнейшем (или сильнейшем) епископе. В своей логической завершенности такая ситуация приводит к констатации непогрешимости этого авторитета. Чтобы рассмотреть и другие случаи, вернемся к стенограммам первых заседаний Халкидонского Собора.