Страница 64 из 131
У знаменитого геолога Лиэлля (1797-1875) находим следующие слова: "В каком бы направлении мы ни повели наши исследования, всюду мы открываем самые ясные доказательства творческого Разума или Его провидения, силы и мудрости".
Химик Либих (1803-1873), ученый, прославленный по заслугам, говаривал своим студентам: "Не забывайте, что мы при всех наших знаниях и исследованиях остаемся близорукими людьми, сила которых коренится в том, что мы имеем опору в высшем Существе". "Познание природы есть путь к восхищению Творцом".
А вот суждение знаменитого французского физиолога Дюбуа-Реймона (1818-1896): "Только божественному всемогуществу можем мы достойно приписать, что оно до всякого представимого времени создало всю материю посредством творческого акта"... (Деннерт называет еще множество прославленных имен и приводит целую коллекцию цитат, которую мы тут воспроизвести не можем. Назовем еще имена следующих ученых: Галилео Галилея, Парэ, Эрстеда, Ньютона, Халлера, Агассица, Шлейдена, Дарвина, Лейбница, Фехнера, Хеера, Грове, Жоффруа Сент-Илера, Фарадея, Баэра, Кандолля и Брауна. См. подробности у Деннерта. - И.И.)
Все это означает, что современное естествознание во всех своих основах создано людьми, духовно созерцавшими вселенную и руководившимися при этом религиозным актом. Это было мышление, позчтивистическое по методу исследования и объяснения, и в то же время это было созерцание, духовно-религиозное в восприятии Предмета и Его сокровенных тайн. Груз недуховности преодолевался этим актом, и скрытая духовность (таинственная разумность, целесообразность, органическая стройность, бого-ведомость и бого-озаренность) мира обнаруживалась именно воочию.
Таково поучительное сродство между религиозным миросозерцанием восточно-православной аскетики и религиозным мироисследованием великих европейских ученых.
5
Итак, граница между духовностью и недуховностыо отнюдь не совпадает с границей между внешним и внутренним миром. Ибо, с одной стороны, внешний пространственный мир имеет свою сокровенную, открывающеюся человеку духовность. С другой же стороны, внутренний мир человеческой души имеет свою недуховность, преодоление которой задано человеку. Это задание указывает первую и основную цель человеческой культуры: без духовного созерцания все хозяйственные и технические достижения оказываются лишь опасностями и соблазнами. Именно поэтому можно было бы сказать: истинный культурный прогресс человечества немыслим без религиозного очищения души.
Недуховность человека обычно усматривается в его "страстности" и "грешности". Долгое исследование этой проблемы привело меня к выводу, что в основании обоих этих недостатков лежит религиозно-духовная пошлость людей и что для преодоления как "страстности", так и "грешности" необходимо, прежде всего, отверзание духовного ока и очищение религиозного акта: ибо невидящий Бога и Его лучей пребудет до конца в своей страстности и грешности.
Условимся, прежде всего, о том, что следует понимать под человеческой "страстью". С точки зрения психологической, страстью называется всякое интенсивное влечение человека, независимо от того содержания, которым оно наполнено, и от того предмета, на который оно направлено. В этом влечении участвуют и чувства, - то пассивные аффекты, то активные эмоции, - и желания, - то получающие форму сознательно-разумного воления, то теряющиеся в бесформенности безразумного вожделения (прихоти, похоти), - и представления, - то мечтательно-отвлеченные и одухотворенные, то осязательно-конкретные и чувственные. При таком описательном понимании становится понятно, что страсти могут быть благородные и низменные, духовные и противодуховные, творческие и разрушительные. И великие отшельники православного востока имели основание устами Макария Великого описать истинную религиозность человека, как страстное влечение души к Богу. Так, человек "молитвой воспламеняется к божественной приверженности и пламенному желанию" (Добротолюбие. I, 215); он "вступает в общение"... "с вожделенным Святым Духом" (там же, 224); он "отдается в плен вожделению и любви, всецело устремляясь к Христу, и вожделевает получить те неизгла-голенные блага, какие созерцает духом". Такие люди "желают единой любви Небесного Царя, с великим вожделением Его Единого имея пред очами" (там же, 225; ср.
у Исихии Иерусалимского; там же, II. 202; у Нила Синайского; там же, II. 214; у Ефрема Сириянина; там же, II. 375, 433, 464; у Аввы Дорофея; Там же, II. 631; и у других - И.И.); они "сильно и ненасытно вожделевают духовного озарения", испытывают "ненасытимость небесного" (или "духовного") "желания", "безмерную и ненасытимую любовь к Господу", они "не могут насытиться благодатными тайнами" и "возбуждают в себе пламенное стремление" к Богу... (Добротолюбие. I, 229) - Трудно было бы полнее и точнее описать религиозную интенцию, как страстное состояние души, как интенсивное влечение, поглощающее чувство, волю и воображение человека (аналогичные описания находим у западно-европейских аскетов и мистиков; см. у Н.Арсеньева Жажда подл. бытия - И.И.). Можно было бы просто установить, что подлинное и цельное преодоление недуховности дается только людям страстно взыскующим Бога, т.е. способным наполнить свое чувство, свое желание и воображение божественными содержаниями. И это утверждение соответствовало бы вполне евангельскому слову: "Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всей душой твоей, и всем разумением твоим" (Мф.22:37), или еще "всей силой твоей" (Мк.12:30,33; Лк.10:27).
- (По-гречески строение этого акта передается словами: "ί", "υή", "άο", Мф.22:37; у Марка, прибавлено "άο"; "άο" упоминается и у Луки 10:27; у Матфея - с предлогом "έ", выражающим как бы "местонахождение" любви, "объем" ее: в сердце, в душе, в помышлении; у Марка и у Луки - с предлогом "#941;", обозначающим "источник" и "орган" любви - из цельного сердца, из цельной души, из цельного помышления, из всей силы, из всего разумения.). Здесь все перечислено, чтобы обозначить цельность, полноту, беззаветность, всеохватывающую силу и интенсивность верного религиозного акта, т.е. его духовную страстность и жизненную героичность.
Это означает, что страстность не может отметаться вовсе и что у нее есть надлежащие, верные, желанные и даже необходимые обличия. Мало того: этот верный вид страсти и составляет "первоначальную" и "чистую" природу нашей души. Макарий Великий пишет: "чуждое для естества нашего - вредные страсти, - становятся через привычку как бы нашей природой; и опять необычайным же даром Духа надлежит изгнать из нас сие чуждое и восстановить нас в первоначальную чистоту" (Добротолюбие. I, 198; Феофан Затворник переводит не "чуждое", а "странное", что по смыслу одно и то же - И.И.). У Аввы Исаии читаем: "есть в нас по естеству вожделение, и без сего вожделения к Богу нет и любви..., но враг изменил оное в срамное похотение, чтобы похотствовать всякой нечистоты". И еще: "В уме по естеству есть ревность о Боге и без ревности о Боге нет и преспеяния", ибо эта ревность "изменилась в нас в ревность неестественную"; в уме есть "гнев по естеству и без гнева не бывает у человека чистоты"; "но и этот гнев изменился" в "неестественность", превратился "в гнев на ближнего" (Добротолюбие. I, 284). И так во всем. И вот эти-то духовно неестественные извращения первоначальной и чистой духовной страсти, эти "неестественности" и именуются "дурными страстями" или просто "страстями", от которых человеку надлежит всежизненно очищаться.
(Это различие между "духовной страстью" и "грешной страстью" мы находим не у всех аскетов восточного православия. По-видимому, Исаак Сириянин имел в виду, подобно стоикам, всякую страсть, как подлежащую изгнанию. Добротолюбие II, 650, 652, 693 - И.И.) И при таком понимании можно признать Гегеля правым, когда он пишет: "Ничто великое не было совершено без страсти и не может быть осуществлено без нее" (Enzyklopadic. 474 - И.И.), - ибо он разумеет ту духовную страсть, от которой не следует очищать свою душу, но к которой очищающаяся душа постепенно приближается.
Православная восточная аскетика разумеет под дурными страстями следующие состояния души. Антоний Великий называет: "гордость, ненависть, зависть, гнев, уныние и другие подобные" (Добротолюбие. I, 27); и еще: "осуждение, ненависть, самомнение и другие подобные" (там же, 51); или еще: "тщеславие, жажда утех, гнев и страх" (там же, 78), "похоть, радость и гнев" (там же, 90). Макарий Великий выделяет особливо "сластолюбие" (там же. 163). Авва Исаия называет: "гнев, рвение, ненависть, тщеславие, осуждение, уязвление и оскорбление, высокомудрие, почитание себя праведным, командование, самолюбие, зависть". Это душевные страсти. А телесные суть: "чревоугодие, телолюбие, страсть наряжаться, сластолюбие, похоть, оскудение сердца". Или еще: "блуд, похотение, сребролюбие, оглаголание, гнев, завиствование, тщеславие, гордость" и т.д. (там же, 384, 433) Марк Подвижник выдвигает в качестве главных страстей "тщеславие и желание удовольствия" (там же. 529); Евагрий Монах - "сластолюбие" (там же, 626). Иоанн Кассиан Римлянин насчитывает восемь главных страстей: "чревоугодие, блуд, сребролюбие, гнев, печаль, уныние, тщеславие и гордость" (Добротолюбие. II, 16).