Страница 138 из 259
X.Йенсен, известный своей реконструкцией "Поэтики" Филодема, также предполагал зависимость Горация от Неоптолема{322}. По типу неоптолемовского разделения "Поэтики" он предложил разделить "Послание" Горация на poiёma, poiёsis, poiёtes, то есть на учение о "содержании", "форме" и "поэте", считая неоспоримым источники, откуда Гораций будто бы почерпнул принципы расположения материала. "Неоптолемовская" теория дала выход уточнениям П.Буайансе в его также трехчленном делении{323}. Однако на этом изучение аналогий Горация и Неоптолема закончилось, а X.Йенсен выдвинул новую гипотезу о неизвестном оппоненте Филодема как Гераклиде Понтийском, будто бы послужившем источником для римского поэта{324}. Но трехчастное "неоптолемовское" деление "Поэтики" Горация было снова выдвинуто в 1963 г. К.Беккером с композиционным расчленением на стихи 1-40, 41-250, 251-476. Здесь отмечался дух горацианского стиля свободной беседы в начале и конце трактата, а философско-теоретическая середина возводилась к источнику, которым мог бы служить опять все тот же Неоптолем{325}.
б) Необходимо, однако, указать и на другие греческие источники или аналогии для Горация.
Относительно общего различия Горация от Аристотеля мы еще скажем. Сейчас можно отметить только отдельные места, где, по-видимому, играет роль Аристотель{326}. Мы бы отметили следующее. Самое начало послания (1-5) можно сопоставить со словами Аристотеля о том, что "поэт есть подражатель, как бы живописец или какой-нибудь другой творец образов" (Poet. 25). Правда, тут же вспоминается и Платон (Phaedr. 264), у которого говорится, что речь должна наподобие живого существа представлять собой неискалеченное тело{327}. В общем, Гораций повторяет тут только основной закон Аристотеля о "целом и совершенном действии" (для эпоса - гл. 23, для драмы - гл. 7). Далее суждение о том, что трагедию нужно писать только "героическим" размером со ссылкой на Гомера (74), можно сопоставить с гл. 24 аристотелевой "Поэтики", где тоже отвергается всякий иной размер для трагедии. То же относительно ямба, который в комедии старше, чем в трагедии (79; Arist. Poet. 4). Рассуждение о разных стилях в зависимости от психологии действующих лиц (105-107) вполне сопоставимо с учением Аристотеля о lexis pathetico в "Риторике" (III 7). О введении на сцену новых лиц (125-126) можно прочитать в "Поэтике" (гл. 9), так же как и о правильности характера (гл. 15).
Сходные похвалы Гомеру в ст. 140 слл, где Гораций даже дает ловкий перевод начала "Илиады", и у Аристотеля (гл. 23). Так же: о действии и о рассказывании действия (ст. 179; Poet. 14), о deus ex machina (ст. 191; Poet 15), о числе актеров (ст. 193; Poet. 4) и др.
Широко распространенное учение о "подобающем", которое идет еще от Исократа и столь укоренилось у Цицерона{328}, как известно, нашло свое место и в трактате Горация{329}. Это исократовское prepon (Panathen. 25) в "Риторике" Аристотеля применялось в трех видах: "подобающее" отношение между стилем и сюжетом произведения; произнесением речи и ее содержанием, выраженное в так называемом "пафосе" (pathos), соответствие речи и характера оратора в отношении его пола, этнической принадлежности и возраста, то есть так называемый "этос". От Аристотеля через Феофраста к Панецию и Цицерону можно проследить развитие этой риторической и эстетической категории.
в) Отдельно мы бы указали на некоторые реминисценции Горация, которые можно отнести к Дионисию Галикарнасскому и другим риторам эллинистического периода. Сравнение поэтических украшений с пурпурным шлейфом обладает типическим характером, и его мы находим, например, у Деметрия (De eloc. 108). Мысли о разнообразии и пестроте образов (29-30) напоминают Дионисия Галикарнасского (De сотр. verb. 129), равно как и рассуждение о "pulchra" и "dulcia" (99; Dionys. 105-107). Что же касается разделения по подобающим способам выражения, о которых Гораций пишет в ст. 114-115, то это можно сопоставить не только с Аристотелем (Rhet. III 7), но и с Псевдо-Лонгином (techna XI 3-6, равно как и этнографические элементы в ст. 118 с тем же XI 5). В частности, этот "соответственный", или "подобающий" (prepon), способ выражения с трехчастным делением его "этоса" у Аристотеля через Дионисия Галикарнасского попал к Горацию. Здесь прямо читаем о том, как речь говорящего должна быть созвучна его состоянию и что есть разница, как говорит "маститый старик, или юноша свежий и пылкий" (115), "вечный скиталец-купец, или пахарь зеленого поля" (117), "иль ассириец, иль колх, иль фиванец, иль Аргоса житель" (118). В этих стихах Гораций предписывает особый "этос" речи, учитывающей как раз именно пол говорящего, его профессию и его этническую принадлежность.
г) Внимательное чтение "Послания" и вообще часто вызывает разные воспоминания из греческой литературы и философии, причем иной раз хорошо чувствуешь греческий источник, но не можешь подыскать какую-нибудь подходящую аналогию. Так, стихи 108-109 "Ведь сначала природа внутренне образует нас ко всякому состоянию, выпадающему нам от судьбы (format enim natura prius nos intus ad orrmem fortunarum habitum)" несомненно навеяны каким-то стоическим источником{330} (можно привести Sen. Epist. 50, 6). Характеристики Медеи, Ино и др. в ст. 123-124 - общие с александрийской традицией{331}. То же нужно сказать о характеристике возрастов в ст. 158 слл. Каким-то греческим источником пользовался Гораций и в изображении истории трагедии, равно как и сатировской драмы (может быть, не только Аристотелем, Poet. 4). Откуда-то знает Гораций и мнение Демокрита о поэтическом вдохновении (297), едва ли из первоисточника. В Риме вообще знали Демокрита с этой стороны (вспомним текст, приводимый нами из Cic De div. I 80, ИАЭ I, с. 510). Стихи 306 слл., где, как мы видели, формулировано как бы общее разделение поэтики и где, возможно, сыграл роль Неоптолем, можно сопоставить и с другими разделениями, которые нам известны, например по И.Беккеру{332} (II 656: 8 частей - "причина", "начало", "мысль", "материя", "части", "произведение" - erga, "средства" - organa, "цель"), из Цицерона (De invent.
14 "обязанность", "цель", "материя", "часть") или из Квинтилиана (II 15 слл.). Далее, можно поручиться за то, что какой-то греческий источник использован Горацием в учении о том, что "recte sapere" есть "principium et fons" писания (309). О сопоставлении Херила и Гомера в ст. 357 слл. см. комментарий Кисслинга - Хейнце к этому месту{333}.
Однако все эти сопоставления, как и многие другие, которые тут были бы возможны, свидетельствуют только о большой образованности Горация и об его принадлежности к общему эллинистически-римскому типу мировоззрения и отношения к искусству{334}. Это нисколько не говорит против его самостоятельности, против его своеобразия, того мягкого, но в то же время броского стиля мысли и языка, который поистине можно назвать только горацианским.
При определении источников "Поэтики" Горация нужно твердо помнить одно обстоятельство, которое большей частью упускается из виду многочисленными исследователями, занимавшимися этими источниками. Дело в том, - и это мы выставили как одну из характерных черт всей эллинистически-римской эстетики, - что в сравнении с эстетикой периода классики вся эллинистически-римская эстетика отличается чрезвычайно дифференцированным подходом и к самому искусству, и к его объективным основам, и к его субъективным переживаниям. Эта дифференциация часто доходит до огромной пестроты, разбросанности и видимой несогласованности. На самом деле, однако, здесь кроется свой собственный эстетический стиль, сохраняющий свое единство, несмотря на пестроту содержания. Поэтому, сколько бы источников для Горация мы ни находили в предшествующей ему античной литературе, это ни в каком случае не должно заслонять для нас весьма существенное единство самого стиля его "Поэтики". Иначе ведь можно из-за множества позаимствований Горация утерять все своеобразие его стиля и свести этот последний на множество разнообразных его источников, разбросанных по разным столетиям и часто не имеющих никакого отношения друг к другу. Это единство стиля "Поэтики" Горация не так легко формулировать, но мы к этому должны всячески стремиться.