А.Ф.Лосев

Во-вторых, проблема художественного воспитания, как и воспитания вообще, уже нашла для себя очень внимательного исследователя, проанализировавшего эту проблему даже по отдельным диалогам Платона. Исследователь этот - В. Йегер{80}. Он далеко не ограничивается только формальным перечислением и описанием соответствующих текстов Платона, но снабжает свое исследование разнообразными и многочисленными наблюдениями и над историей платонизма вплоть до настоящего времени и совершенно правильным толкованием Платона как мыслителя в первую очередь морально-политического, правда, при очень широком понимании этой морали и политики. Кроме того, В. Йегер весьма чувствительно относится и к самому стилю произведений Платона, тоже много дающему для анализа художественно-воспитательных взглядов мыслителя. А так как работа В. Йегера проникнута еще и чувством историзма в развитии платоновской философии, то в настоящее время труд В. Йегера остается пока непревзойденным ни по обширности, ни по тонкости анализа произведений Платона. Поэтому мы можем ограничиться в своем изложении только систематической сводкой и самой краткой характеристикой данной области эстетики Платона. Прежде всего, следуя В.

Иегеру, мы никак не можем отбросить тех первых произведений Платона, где Платон, согласно общему мнению, стоит еще на позициях Сократа, тех произведений, которые еще мало нового прибавляют к тому, что мы знаем о Сократе из Ксенофонта. Такие диалоги, как "Лахет", трактующий о мужестве, как "Евтифрон", трактующий о благочестии, как "Хармид" или "Лисий", рассматривающие учение о дружбе, трактующие о благомудрии, посвящены, очевидно, общей проблеме, которую можно назвать проблемой arete, что обычно неверно передается как "добродетель"; о правильном толковании этого термина мы уже говорили раньше{81}.

Однако и все другие произведения Платона этого раннего периода, начиная с "Критона" и "Апологии Сократа" и кончая "Протагором", тоже заняты проблемами arete в морально-политическом смысле и понимают индивидуальное воспитание как воспитание совершенного гражданина и человека с неизменным привлечением всей эстетической и художественной области.

§1. Ранние произведения Платона

Относительно всей этой ранней группы произведений Платона часто весьма неверно говорится, что Платон здесь нисколько не выходит за пределы сократовской философии.

Прежде всего уже самые форма и стиль этих произведений рассчитаны у Платона на художественно-воспитательное воздействие. Все эти вечные вопросы и ответы, вся эта постоянная и неугомонная погоня за правильным разрешением моральной проблемы и вся эта невозможность получить окончательный ответ, который вечно вдохновляет, будоражит и подстегивает искателей истины, все эти и подобные особенности произведений Платона впервые во всей античной литературе пытаются дать школу добродетели, неизменно связанной с проблемами умственного и художественного развития.

Далее, та ближайшая связь добродетели и знания, которую проповедовал уже Сократ, дается здесь у Платона в драматически захватывающей форме и уже сама по себе является школой художественного воспитания в античном смысле этого слова. Мораль здесь выше всего. Однако это не та абстрактная и унылая мораль, состоящая из безличных и бездушных наставлений, которые действовали бы в роли какого-то юридического кодекса, не признающего никаких исключений и далекого от противоречий жизни и ее непрестанного развития. От этой морали, полной игры ума и жизненных противоречий, неотразимо веет духом какого-то бодрого и даже веселого жизнеутверждения, в котором уже трудно разобрать, чего тут больше, высокой морали, художественной игры или скульптурно-телесного устроения жизни.

1. "Протагор"

а) Не входя во все подробности этого вопроса, рассмотренные у В. Йегера, скажем несколько слов о диалоге "Протагор", который можно считать концом раннего платоновского периода и в котором сформулированы уже все основы художественного воспитания, оставшиеся у Платона неизменными до конца его дней.

С точки зрения Сократа, выступающего здесь, как всегда, в виде защитника идей самого Платона, обучение грамоте, игре па кифаре и гимнастике ни в каком случае не может иметь самодовлеющего значения. Они нужны человеку не как мастерство или какое-нибудь специальное искусство (techne), но они приемлемы лишь как элементы образованности вообще. "Ведь каждому из этих предметов ты учился не как будущему своему мастерству, а лишь ради своего образования, как это подобает частному лицу и свободному человеку" (Prot. 312 b). Однако и Протагор высказывает подлинную платоновскую мысль, когда говорит, что после добродетельного воспитания в семье родители "потом, когда посылают детей к учителям, велят учителю гораздо больше заботиться о благонравии детей, чем о грамоте и игре на кифаре" (325 d). Конечно, художественное воспитание здесь не только не отсутствует, но, можно сказать, оно здесь на первом плане, однако при условии чисто жизненных и высоко моральных его целей.

"Учителя об этом и заботятся; когда дети усвоили буквы и могут понимать написанное, как до той поры понимали с голоса, они кладут перед ними на скамьях творения хороших поэтов, чтобы те их читали, и заставляют детей заучивать их, - а там много наставлений, много поучительных рассказов, содержащих похвалы и прославления древних доблестных мужей, - и ребенок, соревнуясь, подражает этим мужам и стремится на них походить" (326 а).

б) Огромное значение художественного воспитания явствует уже из приведенных мест "Протагора". Но для неопытного взора может представиться, что Платон здесь все же ставит . мораль выше художественного воспитания и что последнее вовсе даже и не обязательно, а только желательно и притом только в известном смысле. Против этого говорят другие слова из диалога, которые гораздо яснее подтверждают мысль Платона не о примате морали над искусством, но, скорее, об их существенном совпадении, о пронизанности всей жизни гармонией и ритмом.

"И кифаристы, со своей стороны, заботятся об их рассудительности и о том, чтобы молодежь не бесчинствовала; к тому же, когда те научатся играть на кифаре, они учат их творениям хороших поэтов-песнетворцев, согласуя слова со звуками кифары, и заставляют души мальчиков свыкаться с гармонией и ритмом, чтобы они стали более чуткими, соразмерными, гармоничными, чтобы были пригодны для речей и для деятельности: ведь и вся жизнь человеческая нуждается в ритме и гармонии" (326 ab).

К этому необходимо добавить также и то, что Платон мыслит здесь воспитание в государственном порядке. О принудительном государственном воспитании в смысле изучения законов и подчинения всей жизни законам у Платона есть целое большое рассуждение (326 cd).

в) Наконец, не только отдельные суждения "Протагора", но и вся его основная мысль должны нами интерпретироваться как тоже своего рода теория художественного воспитания. Как известно, и Сократ и Платон сущностью всякой добродетели считали знание, то есть знание того, что надо делать и чего не надо делать. Что здесь имеются некоторого рода элементы интеллектуализма, это ясно. Однако знание и разум, о которых говорит Платон, вовсе не есть только одно абстрактное знание и только один чистый разум, далекий от жизни. Это есть, скорее, принципы самой же человеческой жизни, которые дают ей смысл и даже создают ее структуру. "Протагор" интересен тем, что прямо и откровенно, без всяких оговорок, считает знание и разум измерительной способностью духа, стремящегося управлять своими аффектами.

Принцип структуры добродетели есть не просто знание и разум, но способность разума выбирать благо, необходимое для жизни. Благо есть удовольствие, но не просто само по себе, а за вычетом его дурных последствий; и страдание есть зло не само по себе, но опять-таки в связи с той или другой оценкой его последствий; например, лечение может быть весьма болезненным, но оно не есть зло, поскольку ведет к выздоровлению (351 b - 354 е). Из этого вытекает, что человек совершает зло не ради возможных удовольствий, но из-за незнания того, что такое подлинное благо и удовольствие (355 а - е). А это в свою очередь заставляет признать, что подлинное благо возникает в результате измерительной (metretice) способности человеческого разума выбирать те или другие удовольствия и страдания, имея в виду их жизненную величину и значимость (356 а - 357 b). Делается вывод: "... нет ничего сильнее знания, оно всегда и во всем пересиливает и удовольствия и все прочее" (357 с).