Страница 3 из 42
Голиков сообщает, что в битве под Полтавой в грудь Петра угодила пуля, но попала в висевший у него на шее ковчег с крестом, некогда принадлежавший Константину Великому18.
После книги И.И. Голикова работ, посвященных Константину, не появлялось достаточно долго. В пылу борьбы с Наполеоном осталась незамеченной 1500-летняя годовщина Миланского эдикта19. И в последующие десятилетия обратившаяся лицом к Европе Россия на время забыла о своих византийских истоках20. Новый всплеск интереса к личности Константина был связан с бурными дискуссиями западников-либералов и консерваторов-почвенников, когда ретроспективный взгляд оказался необходимым для получения аргументов в словесных баталиях современности. В этой связи новый взгляд на Константина и его эпоху в значительной степени отличался от образа, начертанного в труде И.И. Голикова21.
Со второй половины ХIХ века возрастает количество работ, либо целиком посвященных деятельности Константина, либо освещающих эту деятельность в рамках более масштабной темы, например, обозрения общей истории ранней церкви или гонений на христиан. Нельзя согласиться с тем тезисом, что: "Русская богословская литература по сравнению с литературой западной менее богата трудами, посвященными личности Константина"22. Учитывая достаточно позднее становление в России антиковедения (в том числе церковно-исторического) как науки, количество дошедших до нас работ, затрагивающих эту тему, весьма впечатляет23. Пик интереса к фигуре первого христианского императора пришелся на 1600-летнюю годовщину Миланского эдикта, когда появилось много приуроченных к юбилею и явно политически ангажированных работ24. Их скорее пропагандистская, чем научная направленность не скрывалась и самими авторами. Так, Ф.А. Курганов признает, что 1600-летний юбилей, "собственно говоря кривой юбилей", и масштабное празднование его обусловлено необходимостью противодействия значительным успехам в деле разрушения основ церковно-государственного строительства, заложенных Константином, которые были достигнуты враждебными этому порядку силами в начале XX-го века25. В частности, Ф.А. Курганов полемизирует с П.А.
Столыпиным26, и утверждает, что: "Необходимо крепко держаться принципов церковно-государственного строительства, установленных императором Константином Великим", так как "по ним строилась, росла и крепла Православная Русь, по ним только и может, и должна расти и крепнуть"27. Аналогичные мысли высказываются и в остальных произведениях, приуроченных к юбилею Миланского эдикта. В этих трудах вырисовывается определенный образ Константина, как идеального монарха и создателя совершенной государственно-политической системы.
Первый христианский император предстает как "епископ внешних дел церкви". В это понятие вкладывается тот смысл, что вся его государственная деятельность направлена с одной стороны на расширение влияния церкви, а с другой на устроение всей государственной и общественной жизни в духе христианского учения. Отмечается, что Константин никого не принуждает к исповеданию "правой веры", но препятствует проявлению тех начал, которые противоречат моральным представлениям христианина. Таким образом, он отнимает возможность грешить даже у того, кто не в состоянии осознанно принять евангельские заповеди. Церковная проповедь, соединенная с законодательным устроением жизни в соответствии с христианскими идеалами, призвана способствовать полному торжеству христианства, при котором мораль и право, церковь и общество оказываются слиты нераздельно, а власть приобретает "семейный", патриархальный характер. Она уже не есть что-то внешнее по отношению к обществу, но представляет собой органическое единство "пасомых" и "пастыря" - монарха как божьего наместника. Этот миропорядок подкрепляется в духовной сфере церковью, а в практической материальной жизни христианским императором. Константин рассматривает себя как "Божьего служителя", призванного реализовать в земном мире идеалы церковного учения.
Этим определяется и его законодательная деятельность, и внешняя политика, краеугольным камнем которой является стремление распространить свет христианства возможно более широко. Христианское государство оказывается не просто "империей ради империи", или орудием господства одной группы людей над другой, но сообществом, служащим воплощению в жизнь высших идеалов и предназначенным не только для искоренения врагов Христа, но для помощи бедным и защиты слабых. Церковь и государство взаимно способствуют друг другу в этом.
Жесткость императора-христианина по отношению к еретикам (но не язычникам) рассматривается как неизбежная, поскольку они посягают на смысл существования государства, главное оправдание которого - наличие однозначно понятой абсолютной истины и ее всемерная реализация в практической жизни. Эта истина при необходимости уточняется "соборно", и вся государственная жизнь должна являться лишь ее проявлением в конкретных обстоятельствах. Император участвует в обсуждении спорных вопросов на соборе, но он же и подчиняется соборным решениям. Многократно подчеркнуто смирение Константина, его нежелание вмешиваться в дела церкви. Разумеется, обращение императора в христианство толкуется как Промысел Божий. Вся его жизнь представляется направленной к единой цели: торжеству евангельского учения. Моральный облик Константина признается практически безупречным и исторические свидетельства противоположного свойства различными способами дезавуируются.
Основным методом при построении данной исторической схемы является тенденциозный подбор источников, соединенный с намеренным антиисторизмом, что проявляется у различных авторов в большей или меньшей степени. Языческая традиция игнорируется просто потому, что она языческая. Исследование оказывается в большинстве случаев простым смешением сведений и мнений Евсевия Кесарийского с собственными пространными комментариями. Антиисторизм выражается в полнейшем нежелании рассматривать деятельность Константина в контексте его эпохи, явном стремлении не видеть специфики психологической атмосферы Поздней Римской империи по сравнению с современным исследователю историческим периодом. Интересно, что иногда даже указанные методологические приемы казались недостаточными, и тогда историческая концепция Евсевия подвергалась корректировке. Так, А. Касторский, по-видимому, чувствуя, что рассказ Евсевия об обращении Константина в результате видения креста на небе выдает наличие у императора определенных черт языческого религиозного сознания, не отрицая самого факта видения, старается принизить его значение, не рассматривая его (в отличие от Евсевия) в качестве определяющего фактора для религиозности Константина28.
Подводя итог рассмотрению проблем, связанных с освещением деятельности Константина Великого в русской дореволюционной историографии и политико-правовой мысли, следует отметить, что образ Константина оказался элементом идеологии "христианской монархии", и в силу этого обстоятельства воспринимался достаточно стереотипно и однобоко.Значит ли это, что посвященные ему отечественные работы этого периода представляют интерес исключительно для специалистов по истории политико-правовых учений русского консерватизма? На этот вопрос можно скорее ответить отрицательно. Любая социальная мифология всегда базируется на непропорциональном предпочтении одних исторических источников другим, менее удобным для заданной интерпретации. Коль скоро в сочинениях историка всегда проявляются его скрытые симпатии и антипатии, следует их учитывать при использовании его работ. Для этого не обойтись без знания того, в рамках какой парадигмы мышления, какого "культурного поля" действовал тот или иной исследователь. В данном случае идеологизированные труды о Константине, с их безграничным доверием к церковной традиции, стали хорошим противовесом западной гиперкритической историографии, которая в тот период полностью эту традицию отвергла.
На Западе первая попытка оспорить общепринятые представления была предпринята в то время, когда Реформация повела борьбу с папством, в том числе и в идеологической сфере. Поскольку система власти Папы зиждилась во многом на предании, связанном с деятельностью Константина Великого, это предание и подверглось критике в первую очередь.
Как известно, наиболее чувствительным ударом по нему была работа Лоренцо Валла о "константиновом даре". Эта критика была продолжена и в дальнейшем деятелями реформатского направления. Так, знаменитый в свое время женевский юрист Годефруа издал в 1642 году труд церковного историка Филосторгия, и в примечаниях к тексту высказал сомнение в действительности обращения Константина Великого в христианство.