А. Д. Рудоквас

Таким образом, мы считаем возможным настаивать на традиционной датировке Const.Sirm.,I. Но для того, чтобы однозначно это утверждать, необходимо коснуться вопроса о том, зачем 70 лет спустя Гонорий, Аркадий и Феодосий издают вновь постановления, дублирующие постановления Константина. Надо отметить, что это не единственный случай такого рода. Так, в некоторых областях христианские императоры, вплоть до Юстиниана, то продолжали начатую Константином реформу в христианском духе, то отступали от своих прежних начинаний. Так обстояло дело со свободой развода, которая, будучи ограничена Константином в 331 году (СTh,III,16,1), затем то разрешалась вновь, то опять запрещалась207. Аналогичным образом дело обстояло с запрещением языческих майских праздников, которые считались развратными с христианской точки зрения. Они, будучи запрещены Константином, затем запрещались Феодосием Великим, затем были разрешены Аркадием и Гонорием в 396 г. и ими же были через 3 года запрещены окончательно208.

Все вышеприведенные соображения приводят нас к выводу, что возражения, выдвинутые Виктором Дюрюи, не кажутся нам достаточно убедительными для того, чтобы поставить под сомнение традиционную точку зрения относительно времени издания закона Const.Sirm.,I. Здесь можно было бы заподозрить в подлоге самого автора Constitutiones Sirmondianae, который в принципе мог сочинить этот закон, желая оправдать авторитетом Константина то, что церковь хотела закрепить за собой в период, когда этот сборник создавался. Но данное предположение не кажется вероятным, хотя бы потому, что Const.Sirm.,I ограничивает юрисдикцию епископов лишь гражданским судопроизводством209. Отсутствие здесь какого-бы то ни было упоминания о полномочиях епископского суда в области уголовного судопроизводств заставляет отказаться от взгляда на этот закон и сборник, куда он входит, как на позднейшую фальсификацию.

Причина того, что в 408 году понадобился новый аналогичный закон - проста. В это время, когда империя после Константина все больше входила в полосу смут и волнений, когда колебания основного вектора внутренней политики государства были чрезвычайно сильны, законы, для того, чтобы сохранять действие, должны были периодически возобновляться, тем более, что такой закон для времени Константина был слишком радикален, и вряд ли нашел реально очень уж широкое применение210. Как бы то ни было, когда, на исходе IV века, в результате христианизации в течение второй его половины, и после погрома, учиненного в империи готами и другими варварами, эти меры оказались приемлемыми и даже необходимыми на фоне прогрессирующего распада государственных структур, то их провели в жизнь, уже не упоминая о том, что первым инициатором подобной реформы был Константин.

Если говорить не только о желании законодателя перестроить правовую систему на новых, христианских принципах, но и о рациональных мотивах для такой перестройки, то здесь, помимо обычно упоминаемой в этой связи коррумпированности чиновников211, противовесом которой мыслилась неподкупность епископов, как кажется, играл роль и другой момент.

В эпоху Константина имущественные отношения, после всех произошедших войн, мятежей и других катаклизмов, были настолько запутаны, что разрешение их даже с точки зрения беспристрастного, но остающегося в рамках формальных правовых процедур и норм процессуального права судьи, было вряд ли возможно. Во всяком случае, чем более запутаны такого рода отношения, чем более неопределенно положение фактических владельцев вещей, тем чаще затеваются процессы с целью "передела" наличного распределения имуществ, и тем вероятнее, что их результаты, даже формально безупречные, окажутся вопиющей несправедливостью в глазах общественного мнения. Понятно, что если это положение усугубляется и коррумпированностью чиновников, и всевластием "сильных людей" на местах, то восстановление нормального гражданского оборота становится проблемой общегосударственной важности. В пользу того, что дело обстояло именно подобным образом, говорит и тот факт, что Константин в Const.Sirm.,I упоминает о том, что miseri homines постоянно вынуждены участвовать в тяжбах, и от этого страдают, и то, что Евсевий Кесарийский в числе общественных пороков времени Константина, кроме обилия мнимых христиан, упоминает и имущественную нестабильность. Именно так можно понять слова Евсевия о разнузданности алчных и порочных людей губящих жизнь (??????????????????????????????????????????????????????????????? - Euseb.V.C., IV,54).

Введение епископского суда в том виде, в каком он перед нами предстает по Const.Sirm.,I, могло помочь разрубить этот "Гордиев узел", сделать возможным нестандартное решение в зависимости от уникальности каждой конкретной ситуации. Это спасало императорскую канцелярию от потока апелляций, в ином случае неизбежного212. Таким образом, решение Константина не может считаться чистым волюнтаризмом, а напротив, оно имело под собой и важные практические основания, сделавшие его в тот момент жизнеспособным. Оно было предано забвению скорее всего в правление Валентиниана и Валента, отличавшееся стремлением императорской власти к обособлению от церкви и ограничению ее влияния213. Недаром понадобилось в 376 году, со смертью Валентиниана, издание закона, подтверждавшего гражданскую юрисдикцию церкви хотя бы в отношении клириков (СTh,XVI,2,23).

Как кажется, в связи с борьбой против сутяжничества, как явления и практически опасного, и противоречащего христианскому духу, со времени Константина разворачивается борьба с доносчиками. Кодекс Феодосия содержит три постановления Константина против делаторов (CTh,X,10,1; 10,2; 10,3), датированных, соответственно, 313, 319 и 335 годами. При этом в постановлении от 313 года император говорит, что он уже ранее сделал распоряжение относительно доносчиков (De delatoribus iam certa statuimus). Таким образом, следует предполагать наличие по крайней мере четырех законов против делаторства. Все эти законы предписывают смертную казнь за доносительство, причем в императорской конституции 319 года делаторство названо "величайшим злом" (maximum humanae vitae malum) и "проклятая чума делаторства" (delatorum exsecranda pernicies). Это занятие карается смертью, после урезания языка и пытки (amputata radicibus invidiae lingua vellatur). Все эти постановления обращены не к чиновнику (наместнику или префекту претория), а к народу (CTh,X,10,1; 10,2 - ad populum, CTh,10,3- ad provinciales), что изобличает в них не произвольное установление законодателя, а непосредственную реакцию на широкое недовольство масс. Количество этих законов само по себе характеризует степень их эффективности214. Можно согласиться с мнением В.С.

Соколова215, что борьба с доносительством, со времени Константина развернутая христианскими императорами216, имеет под собой религиозное основание. В этой борьбе как бы выражается христианский взгляд на право как на неизбежное зло, чрезмерное рвение в употреблении которого, да еще в корыстных целях - грех.

Вспомнив о жестокости расправы с доносчиками по CTh,X,10,2, и об обилии наказаний смертью, в особенности изощренных, мучительных экзекуций, в законодательстве Константина, естественно перейти к одному из самых сложных вопросов - вопросу о степени соответствия жестокого характера системы наказаний христианскому гуманизму. Это - так же один из пунктов, служащих мишенью для тех, кто склонен преуменьшать влияние христианских представлений на практическую политику Константина. Так, Э.Альфельди пишет, что: "...выбор наказаний в его (т.е.Константина) эдиктах достаточен для того, чтобы заставить стынуть кровь", и повторяет вслед за Дж.Фогтом, что "ужасающая жестокость наказаний в законах Константина стоит в разительном контрасте с христианской любовью к ближнему и всепрощением"217. В самом деле, невозможно примирить христианский гуманизм и poena cullei - казнь путем утопления в кожаном мешке вместе с живыми змеей, обезьяной, петухом и собакой (CTh,IX,15,1, CJ,IX,17,1,- это наказание за убийство родственника по закону Константина), или отрубание ног беглым рабам (CJ,VI,1,3).