Страница 5 из 36
Кроме Священного Писания и творений Святых Отцов настольной книгой ревнующего о молитве Иисусовой и вообще о духовной жизни являются жития святых. Они приобщают читателя их к той духовной атмосфере, в которой жили святые. Как бы ничтожны ни были духовные силы читателя житий святых, как бы малы ни были его духовные подвиги, все же он чувствует себя как бы соратником свя-
36
тых, подвизающимся на одном поле с ним ради Христа. Читатель житий святых не чувствует себя одиноким. Сознание, что на протяжении всех веков со времени возникновения христианства множество людей терпели те же искушения, те же трудности на своем пути к Богу, должны ободрять его в его делании.
Главное — это то, что святые были такие же обыкновенные люди, как и он сам, что достигли они победы не своими силами, а силою Божией. Жизни святых являются как бы наглядным исполнением слов Спасителя: «Веруй в Мя, дела, яже Аз творю, и той сотворит и болше сих сотворит: яко Аз ко Отцу Моему гряду» (Ин. 14, 12).
Таким образом, жития святых есть книга, свидетельствующая об исполнении этого обетования Спасителя, свидетельствующая о жизненности всего сказанного в Священном Писании, о том, что все, предписанное в Слове Божием к исполнению, действительно исполнимо.
Итак, Священное Писание, творения отеческие (и особенно те, которые говорят о молитве Иисусовой) и жития святых должны быть настольными книгами того, кто хочет, чтобы духовное начало в его жизни взяло перевес над началом мирским, которое если не будет все больше и больше подавляемо, всегда будет стоять преградой между устами человека, произносящими молитву Иисусову, с одной стороны, и его умом и сердцем, с другой. Иными словами: молитва Иисусова есть духовное делание.
Дневник Дмитрия Клепинина[40]
Предлагаемые фрагменты из Дневника Дмитрия Клепинина относятся к периоду с 1922 по 1932 г. Эти записи связаны с его пребыванием в Сербии, с обучением в Богословском институте в Париже и в Богословской семинарии в Нью-Йорке. Они также охватывают его деятельность в движении РСХД и его работу на Борских рудниках в Югославии, где жил и трудился его отец.
Сербия, 1922 год
Хопово, 6 апреля
От Иоанна 11, 44: «И вышел умерший, обвитый по рукам и ногам погребальными пеленами, и лице его обвязано было платком. Иисус говорит им: развяжите его, пусть идет».
Фирвальдштетское озеро и Двор первосвященника, это свет от дверей, вся жизнь наполнена этим светом.
Господи, помоги мне поверить, что Ты воскресил Лазаря. Сегодня первый раз Ты был так близко от меня. Сегодня так крепко я держался за Твой крест.
Сегодня я увидел, как велики все эти дорогие мелочи и совпадения и как они становятся великими через Тебя.
Господи, помоги мне помнить каждую плиту, и каждый уголок церкви, и тот великий момент, когда в полутемной церкви Ты пришел так близко ко мне и дал мне Свое тепло и свет. Господи, буду помнить ворота монастыря, ели и луну и радость в душе. Помоги мне быть благодарным тем, кто мне помог и кто молился за меня. Господи, Ты велик. Дай нам пребывать в весне Твоей вечной и помоги нашим сосудам стоять прямо и наполняться. <…>
Господи, Твоей милости ожидаю. Дай душе моей покоя и отдыха от мыслей, а горе мое пусть в освобожденном серд-
38
це причиняет боль. Тогда эта боль будет источником радости. Пусть не стон души от боли этой будет вырываться, а песни, Тебя прославляющие.
Неужели все мысли, которыми я жил, напрасны? Если так, то их надо уничтожить, если нет, развить. Середина есть не жизнь, а существование. Индюк думал, думал да и сдох. Смерти я не боюсь и очень даже желаю, но человеческой, а не птичьей. Пора спать.
Град Брдо, 4 октября
Я хотел бы, чтобы мое злое сердце было таким же чистым и бескорыстным, как у той маленькой девочки, которая принесла мне васильки, не сказав, что это она их сорвала, а когда я спросил, то сказала «мы», а не «я».
15 апреля по старому <стилю>
Мне кажется, что тогда я не жил, и теперь подвожу итог, а по-настоящему живу и теперь и опять буду потом думать о теперешнем, как о чем-то целом и значительном.
Эти цветы, дни, часы и чувства так дороги теперь и тогда тоже дороги были и мучительны очень. Хочется безумно и бесконечно спрашивать о том, что такое жизнь, как жить и кто я.
Разговаривал сегодня с (рисунок белочки) и гнал свою тень, а когда шел домой, то думал, что можно радостно отдаваться вихрю и делать глупости, не потому, что ум забыт, а, наоборот, чтобы сердце и ум были вместе в одном блоке значительном, и не только для этого момента, но и на всю жизнь.
Я хочу научиться не желать постоянной весны, потому что тогда не было бы зимы, а без зимы нет и вечной весны.
Первым был крест, и я был на море бесконечно родном и знакомом с тех пор, как я себя помню и с тех пор, как я научился говорить. Все шло мимо меня, и я начал понимать,
39
как люди живут.
Вторым было кольцо с ним. Среди трамвайных звонков и вечерних фонарей, автомобилей и толп народа я услышал музыку, и в сердце мое начал вливаться новый поток, таинственный и величественный.
Услышав эти звуки, я начал искать.
Я бродил по стенам замка на берегу Босфора и в тысячелетних камнях и покрытых мхом ступенях искал разгадку этого мотива.
Вверху было голубое небо, а далеко внизу — зеленая, бесконечно глубокая и красивая вода. От стен веяло тайной и лаской. Небо вечное и голубое, но я искал разгадку в камнях со мхом и ступенях. Вода покрывалась рябью и меняла цвет, а стены через несколько тысяч лет должны были превратиться в песок, а небо остаться таким же навсегда. Но тогда небо было всюду, а стены только на один миг, такой значительный и дорогой. И я отдался им всем сердцем и душой.
На дворе среди стен и башен был двор, поросший яркозеленой травой. Я пошел по ней и искал. Я стоял перед стеной и ждал. Я ждал долго, пока не устал от ожидания, мыслей и новых переживаний, новой жизни, возникшей среди шумных улиц города, вечерних уличных звуков.
Я устал, не как устают старые люди, видавшие жизнь и прошедшие тяжелый и мучительный путь. А устал как щенок, выползший в первый раз из конуры в солнечный весенний день, устает от игры.
Я заснул, спал без снов и отдыхал душой. Но, проснувшись, я увидел, что все изменилось кругом, стены были прежние, но какие-то странные, а передо мной медленно открывались ворота, тяжелые, обитые заржавевшими листами железа. Когда щель в воротах стала увеличиваться, я вспомнил про двор, обернувшись, я увидел то же голубое небо и зеленую траву.
40
Повернувшись к воротам, я увидел, что они совсем открыты и впереди высокая лестница с широкими каменными ступенями. Я взошел на первую ступень и, обернувшись, увидал, что ворота закрыты. В новом дворе тоже над головой было небо, но по нему неслись белые тонкие облака. И я пошел вверх по ступеням. Поднявшись, я очутился в запущенном саду с заросшими аллеями и незнакомыми цветами. Я шел недолго, но скоро устал. Облака собирались в тучи, и ветер начал шуметь в ветвях. Кругом было так незнакомо и неприветливо, тишина иногда прерывалась порывами ветра. Я сидел на траве, положив голову на колени, и думал. Вместе с ветром вдруг донеслись отдаленные звуки музыки. Я стал прислушиваться и узнал. Это скрипка играла грустную песенку. Иногда порывы ветра заглушали игру. Но ветер постепенно стих и уже не мешал слушать. Я весь превратился в слух, звуки проникали в душу, обволакивали все туманом, все пело во мне. Мне стало грустно, но бесконечно хорошо. Я закрыл глаза и отдался этой музыке. Последняя нота ее звенела где-то глубоко в сердце, и я не знал, звенит ли она или это мне только кажется.
Все стихло, я открыл глаза и увидел, что сижу на зеленой лужайке с весенними и поющими цветами. Были желтые цветы и крокусы и передо мной маленький красный цветок, он стоял и покачивался от ветра. Я тихо сидел, и слезы туманили взор, потому что я понял, что цветы мои. Я ушел с полянки, и красный цветок остался моим. Над головой было яркое голубое небо, вечное, но стен не было, они ушли далеко назад и еще сильнее поросли мхом. Я смотрел в небо, и, когда моя душа наполнилась лазурью и глубиной, я пошел на полянку и целовал цветы, потому что слишком сине было небо. Красного цветка там не было, потому что он был со мной. Цветок стал говорить, а в долине, в белом монастыре, звонил колокол.