Страница 27 из 36
Когда я решил принять священство, о. Димитрий отнесся к этому с чрезвычайным воодушевлением, все торопил меня поскорее принять священство. Он приходил ко мне по собственной инициативе, звал к себе, постоянно говорил о священстве. И здесь его формулы и взгляды, скупо выраженные в словах, были всегда глубоки по мысли (вспоминаются его верные слова, например: «руки священника не принадлежат ему»). В священстве я не имел возможности часто видеться с о. Димитрием, но встречи с ним всегда были исключительно ценны и содержательны. Осенью 1942 г., по инициативе его и о. Киприана, мы с о. Виктором и с ними стали устраивать молитвенные собрания нас, священников. После чтения молитв (обычно малого повечерья) мы обсуждали вопросы, которые накоплялись у каждого. Позже присоединился к нам о. Лев Липеровский, еще позже о. Ми-
169
хаил Соколов, был о. Константин Забржицкий. С февраля 1943 г., когда о. Димитрий был арестован, мы собирались не раз (эти молитвенные собрании заглохли лишь в январе 1944 г., когда состоялось последнее собрание), но отсутствие о. Димитрия их обесцвечивало. Они ему были нужны, и он им был нужен. Всегда чувствовалось, что пастырское дело не только захватывало его, не только крепло и росло, но что оно было в самом центре его духовной жизни…
Когда в связи с арестом о. Димитрия мне пришлось некоторое время заменять его в его церкви, я с особой силой почувствовал, каким действительно замечательным, я готов сказать — необыкновенным, пастырем он был. Не только с одной любовью и благодарностью вспоминаю я о. Димитрия, но и со светлой радостью, что в нем больше, чем в других священниках, открывалась мне тайна Церкви.
Вечная память незабвенному о. Димитрию.
Протоиерей Борис Старк[122] Воспоминания
Где-то в мае 1944 г. мы совершили соборное заочное отпевание нашего друга, священника Димитрия Клепинина. С этим человеком очень многое меня связывало. На Сергиев день, 8 октября 1927 г., нас обоих, а также профессора Л.А. Зандера и Костю Струве, на Сергиевском подворье владыка Евлогий поставил в чтецы. Когда мы жили в местечке Монжерон и у нас на чердаке был устроен домовый храм, часто приезжал к нам служить архимандрит Никон и привозил с собой в качестве псаломщика Диму Клепинина, что нас сдружило еще больше.
Приблизительно одновременно мы приняли сан дьякона, а затем священства и были очень близки. Затем он с женой Тамарой вошел в Свято-Троицкое братство, настояте-
170
лем которого выбрали меня после смерти основателя братства и его первого настоятеля, протоиерея Александра Калашникова. Мы оба были близки с о. Никоном, и вообще мы как-то очень симпатизировали друг другу. Но, конечно, о. Димитрий был гораздо образованнее меня, так как окончил Сергиевское подворье и институт, а кроме того, и в церковной практике он разбирался гораздо лучше меня, долгое время будучи псаломщиком подворья, а потом служа в доме матери Марии (Скобцовой), где службы были ежедневно. Как-то, помню, мы были вместе на одном из религиозных съездов, и выяснилось, что повседневную вечерню многие плохо знают, так как на приходах служат в основном всенощные бдения под праздники. Он шутливо попрекнул нас: «Ах вы, празничные попы!»
Запомнился мне очень один с ним разговор… Мы шли из церкви РСХД по улице Оливье-де-Серр (РСХД — это Русское Студенческое Христианское Движение, к которому до войны мы оба были очень близки). О. Димитрий говорит мне: «Ты видишь, какие начинаются гонения на евреев? Еще нет того, что делается в Германии, но надо ждать, что и у нас будет нечто подобное, и мы заранее должны знать, что нам делать-» Мы оба были убеждены, что в случае нужды надо будет помогать евреям, как крещеным, так и некрещеным, но ищущим нашей помощи. Мне, как живущему в Русском Доме Сент-Женевьев-де-Буа, меньше было поводов и возможностей это намерение применить в жизнь (хотя и в Сент-Женевьев кое-что делалось в этом плане), а вот о. Димитрий, живший в центре Парижа и служивший в церкви общежития «Православное Дело», основанного матерью Марией, был в самой гуще событий, и ему с матерью Марией пришлось не только много делать, чтобы спасать евреев во время оккупации, но и погибнуть за это.
Он был арестован вместе с матерью Марией и ее молодым сыном Юрой, почти мальчиком, потом сослан и погиб
171
в одном из лагерей. Я не знаю даже даты его кончины. Очевидцы, которые спаслись от смерти, но были с ним в лагере, говорили, что он всегда подбадривал остальных, служил в лагере литургию и причащал остальных своих соотечественников. На одном из допросов, еще до лагеря, его спросили, как он так старается ради жидов. Он, взяв свой наперсный крест в руки, спросил: «А об Этом Жиде вы слыхали?», за что был жестоко избит. Память об этом скромном праведнике для нас, его друзей, священна.
Свидетельства духовных детей
М. Кравченко[123] Воспоминания духовной дочери об о. Димитрии
О. Димитрий был необыкновенно прост той особой простотой, которая граничит с мудростью; к каждому человеку подходил прямо и легко, как ребенок. Не то чтобы не знал зла, но игнорировал его сознательно, всегда полагая центр тяжести на лучшем, возможном, еще не осуществленном, но данном. Первая встреча: идет навстречу нам, с горы (на r. Olivier de Serres) небольшой чернобородый человечек в рясе. Поравнялся, взглянул странно-искоса, прошел. Кто это? Новый священник? Кто такой? Как-то случайно пошла я к нему на исповедь и сразу пленилась его простотой и ласковостью. Я много горького тогда переживала, он стал меня лечить, и лечение его состояло в отвлечении меня от моего горя указанием на горе чужое, на необходимость действенной помощи другим. И на сцене появилась «расторгуевская нянька» — замечательная русская старушка, завезенная в Париж из Москвы богатым купцом. В Париже нянька сохранила всю самобытность московского уклада. Все у нее было степенно, домовито, чинно особым русским чином, и так патриархально, что слюнки текли. Ходила в прюнелевых сапожках, косынке, кофточке навыпуск. Была богомольна, гостеприимна, незлобива и совершенно беззащитна. Она была безграмотна. Вот к этой няньке нянькой приставил меня о. Димитрий, и отсюда началось наше с ним сближение. Он радовался нашей дружбе и добродушно смеялся моим о ней рассказам. Помню, как мы как-то поспорили о ней.
Я сказала, что няньке очень трудно объясниться здесь и понять окружающее, а о. Димитрий ответил, что у простых людей есть и простой подход и что ей легче с консьержкой, лавочником, сапожни-
173
ком и пр., чем русскому интеллигенту с французом его класса. Здесь требуется сложная работа приспособления, а там все просто, т. к. дело касается насущного, т. е. того уровня, где все равны, будь то профессор, рабочий или лавочник.
Помню еще, как помогал мне о. Димитрий спасать одного впавшего в грехи и отчаяние человека, пьяницу. Ночей не спал, поджидая его у дверей гостиницы, на улице, у ворот. Больного лечил легко и осторожно — дружбой и любовью. Давал попить св. воды, выносил просфору, но к причастию не допускал, пока «не улягутся страсти». Мы служили молебны об его исцелении — и оно совершилось, и начало его совпало с Преображением Господним, праздником, который о. Димитрий любил особенно.
Он был очень умен, склад ума его был, как мне кажется, сократический. На труднейшие вопросы отвечал просто, часто в форме вопросительной же, и сказанное им запечетлевалось особенно в памяти.
Моя память сохранила мне несколько таких ответов. Помню, каялась я на исповеди, что в церкви слишком все замечаю: и лица, и позы, и даже цвет одежды молящихся, — а он, подумав, сказал: «А как же возможно иначе?» В другой раз я пришла сильно расстроенная и стала его упрекать за излишнюю мягкость и попустительство. А он, потрепав меня по плечу, сказал: «А вы думали, что я безгрешен?»
Он никогда не корил, не обличал, всегда как бы сам извинялся за грехи своих «детей» и любил их всех ровной, ласковой любовью. Строгий к себе, он был необычайно снисходителен к другим: никогда не возлагал на других «бремя тяжкое», не требовал невозможного, не наказывал, а жалел. За все время нашего знакомства я никогда не слышала от него слова осуждения, раздраженного или даже огорченного отзыва о ком-либо.