Страница 22 из 36
Вот мы увиделись. Это свидание — как бы прорыв в иной мир, когда прошло, то не знаешь, было оно или нет. Главного и не спросил и не сказал, но это, очевидно, и невозможно при таких условиях. После визита был rassemblement general[99]. Услали о. Андрея. Я все под впечатлением того, как мой Томик готовился к визиту, волновался. Жду с нетерпением письма, чтобы узнать, какое впечатление произвело свидание. Первые два дня мне стало еще тяжелее мое заключение. Как-то реальнее переживалась нелепость нашей разлуки с человеческой стороны. А теперь, пожалуй, свидание служит на пользу. Оно прервало счет дней с февраля, начался новый счет с сознанием, что он, вероятно, будет кратче. Я не сумел понять твоего душевного состояния. Письма больше мне давали, чем свидание. Очевидно, потому, что сама обстановка его в данный момент создала особое душевное состояние, закрывшее основное. На следующий день я получил твою чудную посылку, мы пировали и молились перед едой за тебя. При осмотре eau de cologne был в опасности, но был спасен посредством юмора. Меня смутил огромный кусок масла мыслью о том, что знают ли мои птицы такие богатства. Для меня сейчас самое главное — это ваше благополучие. Очень прошу побольше из пожертвованных для меня продуктов оставлять себе. <…>
Вторую страницу этого письма покажи Владыке Митрополиту[100] <…>
133
2 октября 1943
Мой любимый Томик.
Я снова вошел в лагерную колею, которая была поколеблена свиданием. Ты не должен судить о моем состоянии по впечатлениям во время свидания. Оно взбудоражило. Вообще-то есть постоянная тяжесть из-за разлуки, но нет смятенности, очень мало нервности. Жизнь размеренная. Если бы она продолжилась очень долго в тех же условиях как сейчас, нет оснований бояться, что эта жизнь может принести вред. Самое главное, это почти ежедневное причащение Святых Таин, постоянные богословские занятия. К мелким трудностям жизни в одной комнате с людьми я привык.
Все дело в тебе. Твоя жизнь сложнее. Ты представляешь себе мою жизнь как главное испытание, в действительности же я за проволокой огражден от всех тягот жизни и опасностей, которые вокруг тебя. На тебе главная задача — не сдать. Я усердно молюсь за моих птичек. Унывать нет оснований. Ведь больше половины испытания пройдено. Вопрос нескольких месяцев, которые с каждым днем сокращаются.
Что касается меня, то мне кажется, что я выйду из лагеря в лучшей форме, чем был до него, потому что последние месяцы были мне не по силам. Атмосфера, в которой протекала работа, была слишком напряженна. Поэтому по выходе я смогу быть для тебя лучшей поддержкой в жизни. У меня, кажется, нет страха перед жизнью. <…> В прошлом письме забыл упомянуть об о. А., что наша церковь в большом дортуаре устроена и спасена благодаря ему — у нас пытались ее отобрать. Пиши про церковные новости. Есть ли общения с Сер. Л.[101].
В прошлое воскресенье наш церковный хор выступал на лагерном концерте. Пели 1) Архиерейское «Достойно» 2) «Со святыми упокой» 3) «Святый Боже» и «Кресту Твоему поклоняемся» 4) «Ангел вопияше». Говорят, публике понравилось. Камертон очень пригодился. Я по воскресеньям не
134
служу более ранних литургий из-за темноты. Теперь служу каждое третье воскресенье и 2 раза на неделе. <…>
7–8 ноября
Канун именин
Мой очень любимый Томзик, как вы живете, мои птички? Для меня утешение, что вы в тепле. Сегодня и мы затопили печку. Не знаю, как будет с топливом, во всяком случае не будет сырости. Томик, долгота сидения начинает тяготить сильнее, чем раньше, но в уныние не впадаю. Стараюсь заниматься. Повидай, пожалуйста, Владыку через несколько дней. <…> Спроси Владыку, имеет ли он сведения о том, каково суждение о нас русской церковной власти?
Спокойной ночи, мои птички, завтра допишу, помолюсь о вас (я в церкви), благословлю вас запрестольным крестом и лягу, пока не потушили свет (тушат в 10 ч.). Мой любимый Томик, завтра мои именины, буду молитвенно с вами и друзьями, с которыми будешь, наверно, объединяться. <…> Пришли черных Waterman чернил, это важно для моих записок по Новому Завету. Психологически готовлюсь на зимовку и стараюсь не поддаваться мечтам выйти до весны. Томик, время скоро пройдет, только бы морально победить, а это мы сделаем с Божьей помощью. Томзик, вот выборки, которые я сделал, чтобы Ты прочел:
Иак. 1, 2–5; 2, 20–21
Рим. 8, 18
1 Кор. 10, 3
2 Кор. 1, 3–5, 4–17; 8, 1–2
Еф. 6, 8
Флп. 1, 29
Кол. 4, 2
Фес. 5, 16–19
1 Тим. 6, 12
2 Тим. 2, 3–7; 3, 12
135
Евр. 2, 4–12; 13, 2–14.
Из всех Псалмов я выбрал:
Пс. 18, 22, 26, 28, 30, 31, 33, 38, 41, 44, 45,
, 61, 62, 64, 65, 68, 70, 83, 90, 95, 120, 138, 146, 148.
Их я читаю как мое молитвенное правило, главным образом во время Appel’a.
Стараюсь представить себе, как вы живете, как копошатся по дому детки <…> Мрачные мысли гони молитвой Иисусовой. Часто причащайся Святых Таин. Думай о будущей, энергичной жизни и работе для Церкви. Настоящее испытание пролетит, как сон. У меня новое занятие: игра в шахматы. Замечательно помогает вырываться из обстановки. <…> Ладик, мой любимый, я жду от тебя письма, скорей научись писать. Я очень надеюсь скоро быть с вами, усердно молюсь за вас, спасибо, что ты с Томкиным молишься за меня. Наверно, вашими молитвами Бог мне помогает в лагере. На этой бумаге я ничего не могу нарисовать как следует. Храни вас Господь, мои любимые птички. Ваша Собака.
P. S. (рисунок) Это дом, в котором мы живем. Наше окно посередине. Прошу прислать мне ваши фото. Хочу иметь понятие о современном виде Павкина.
20.11.43
Мой дорогой, маленький Томик.
Устраиваем новую церковь, т. к. наша отобрана под жилое помещение. Новая — в деревянном отдельном бараке на плацу, где служат католики. Перегородкой отделена часть барака. Церковь получилась вроде кламарской, побольше размером, светлое дерево. Завтра в воскресенье будем в первый раз там служить. С улицы, если встать около памятника, можно при открытых дверях хорошо услышать пение. <…>
Воспроизведение письма о. Димитрия от 8 ноября 1943 г.
136
Меня беспокоит указ о регистрации латвийских подданных. Как твои дела в этой связи? Конечно, надо ждать последнего срока. Нельзя ли Refugie russe[102]? Сегодня полтора часа стояли на холоде. Моя одежда вполне достаточна, мерзнут ноги, несмотря на 2 пары шерстяных носков. Единственный способ — топтаться на месте. В комнате мы протапливаем 1 раз в день, готовя ужин. Целый день очень холодно, я много времени провожу на постели, окутав ноги, ложусь окончательно около 9 час., в 10 тушат. С нетерпением жду твоего письма вообще и, в частности, по поводу церковных дел. Если Владыка ответил, что не имеет сведений о церковном положении, то очень прошу съездить к нему снова, т. к. сведения у него теперь должны быть. <…>
Мой любимый Томик, не унываешь ли? Скоро все будет позади и много большого и интересного впереди (мои письма жги)[103] <…>
Служили в новой церкви. Она гораздо лучше прежней. Вместо кроватей иконостас из таких же светлых досок, как стены. Хорошо уединяться. Меньше мерзнут ноги (пол деревянный). <…>
Спасибо, Томик, за икону, это лучшая, которую я когда бы то ни было имел. Она висит над кроватью. Когда служу, ставлю на престол. В составе наших русских нет перемен. <…> Вскоре, впрочем, будет Depart[104]. С каждым разом надежда остаться возрастает. Но все же неуютно. Как Бог даст. Храни тебя Господь и моих птичек. Нежно целую вас <…>
13 декабря 1943
Мой нежно любимый Томик.
Нас неожиданно назначили сегодня к отправке, очевидно, в Германию. Едут Юра, о. Андрей, Анатолий и ряд русских: Клубов, Ждановский, Макаров, Сколозубов, Оникей, Диаконов, Ткаченко, Мезинцев, Гаврилов.
У меня полное сознание совершающейся воли Божьей и начала нового церковного послушания. Остается о. Димит-
138
рий, которому прислали антиминс и т. д. Жаль Федора Тимофеевича, который грустит о нашем отъезде. Для меня единственным тяжелым моментом является то, как примет новое испытание мой Томик. Для меня ясно, что расстояние духовное не увеличится. Граница не имеет значения. Все скоро кончится, и мы будем вместе. В Германии я буду в большей безопасности, здесь намечались трудности. К нам начали относиться с подозрением. Там мы смешаемся с массой незнакомого народа.