Страница 76 из 89
Господь не ради торжества над тобой, но, чтобы ведомо было тебе его попечение, ничего не тая, открыл мне, кто ты и как сюда пришла, и кто твои спутники, и сколь славны были твоя жизнь и род. Ревнуй о том, Евгения, чтобы благородство твоей души не уступало благородству крови. Господь открыл мне также, что себя ты уготовила Ему как сосуд чистый, храня непорочной девственность и незапятнанным сердце, считая славу жизни сей бесславием, богатство бедностью, а радости печалями, презирая столь ценимое людьми благородное происхождение и почитая лишь то, которого мы лишились по вине первого Адама и которое наследовали благодаря второму”.[571] Так сказал Элин Евгении. Проту же и Иакинфу он говорит: “Вы же (не угодно Христу, чтобы касающееся до вас осталось скрытым) рабы по своей судьбе, свободны по образу мыслей, исполнены добродетели, блюдя достоинство души, не признающей над собой господина, и вам Христос рек: „Я уже не называю вас рабами, а друзьями", [572] вы блаженны из-за своей свободы, а паче того из-за любви и близости ко [461] Христу. Ибо вы единодушно пожелали возложить на себя его ярмо и не противились благому решению этой блаженной, и ныне по своей доброй воле вы здесь вместе с нею и вместе с нею уйдете из этой жизни, и удостоитесь одинаковых с ней венцов и наград”.
Епископ, сказав им такие слова с глазу на глаз, разрешает Евгении пребывать в мужском платье; это оставалось для всех тайной — и прежде, и после беседы с ним. Евгения с евнухами не ушла от епископа до тех пор, пока они не были удостоены от рук его святого крещения, не сменили одежды [573] и не были сопричислены к сонму монахов. Вот что пока с помощью Христовой задумала и боголюбиво исполнила Евгения; то же, что было потом — как горевали ее родители, что думали, как, обманутые в своих надеждах, страдали (ибо я знаю, вы жаждете узнать и об этом),— также нельзя обойти молчанием. Итак, глубокой ночью незаметно от всех Евгения бесшумно сошла с повозки, Прот и Иакинф тоже покинули прочих рабов, а повозка пустой двигалась за шедшими впереди слугами. Они частично из-за темноты, частично потому, что все было сделано скрытно, не видели того, что происходило за их спиной, и, так как лошадь по-прежнему бежала вперед и Господь устроением своим споспешествовал замыслу, спокойно продолжали идти по дороге в Александрию. При приближении их к городу некоторые из домашних Евгении заметили поезд и с радостью, которую нетрудно себе представить, видя предшествовавших повозке слуг и большую толпу следовавших за ней.
Подойдя ближе, все поспешно бросились к повозке и, обнаружив, что [462] она пуста и Евгении нигде нет, весьма потрясенные этой неожиданностью, стали проливать слезы и стенать, единодушно оплакивая ту, кого единодушно любили, и говоря: “Что случилось, что стряслось, что за ужасное зло обрушилось на нас?”. Затем принялись окликать Евгению по имени, ударами поражать себе лицо и руки, как бы впав от печали в безумие. Так, я говорю, горевали выбежавшие на улицу друзья и близкие, не связанные с Евгенией кровным родством. Но кто бы мог передать горе тех, кто ожидал ее дома?! Родители ее едва не затянули себе петлю на шее, едва не подъяли на себя меч; чего только они жалостно не говорили, чего не делали, что может вызвать слезы? Царапали себе щеки, посыпали пеплом голову, бросались на землю, горестно призывали: родители — дочь, братья — свою сестру, рабы — госпожу. Все были убиты горем, все охвачены страданием, дом, хотя пожара не было, объяло пламя. Убедившись, что слезы бесполезны, они начали разыскивать свою любимицу. Расспрашивали купцов, обращались к поселянам, жителям поместий, приставленным к дорогам стражам, обращались к ведунам, чревовещателям, вопрошали оракулы всех демонов и приносили им жертвы. Но так как не находили ту, кого искали, иные, чтобы успокоить ее родителей, измышляют для них утешение.
Они придумывают миф, какие в ходу у язычников,— боги-де, возлюбив Евгению, восхитили ее на небо. Этот рассказ показался убедительным отцу, привыкшему к таким мифам, и он ревностно стал почитать дочь, воздвиг ее золотую статую и как новой богине приносил ей жертвы. Мать же [463] и братья Авит и Сергий в отличие от отца не решались придавать такую веру этим словам и пребывали в глубокой печали. Вот что случилось после бегства Евгении, и вот как оно опечалило не только родителей, но и всех, кто любил ее.
Евгения же с великим прилежанием читала Священное писание, ревностно подвизалась в добродетели, благодаря чему уже через два года своего пребывания в монастыре превосходила всех монахов, хотя и была женщиной. Из этого видно, что добродетель присуща всем, и для желающего идти праведным путем быть женщиной не помеха. Евгения по добродетели была первой в монастыре, особенно выдавалась она своей скромностью и послушанием, так что, будучи первой по делам своим, первой была и по смирению. Отличало ее и то, что она прежде всех шла к службе и последней покидала церковь, сострадала всякому печалящемуся, искренно радовалась с тем, кто был счастлив, что много труднее из-за недоброжелательства, порождаемого обычно завистью, умела смягчить сердце гневающегося, так что и лютого, как зверь, человека делала чуть ли не кротким агнцем. Но последним, равно как и первым, и всеохватывающим была ее непритворная любовь ко всем, не только порождающая приязненность на словах, но струящая ее из самого сердца. Вскоре на Евгению низошла великая благодать исцелений, и потому тех недугующих, к кому она приближалась, чтобы увидеть, чем они страдают, она и утешала словом, и освобождала от бремени болезни. Подражали ей в этом сколько могли Прот и Иакинф, о которых уже была речь. На четвертый год такого жития
[464] Евгении умирает настоятель монастыря. Единодушное решение братии призывает Евгению принять служение умершего, ибо святую принимают за мужа и, зная ее великую добродетель, не догадываются о тайне. Евгению охватывают страх и сомнение, ибо она считала, что женщине не подобает предстоять мужам; презреть же волю братии казалось ей грехом своеволия и ослушания. И вот она задумала на Евангелии узнать, как ей быть, поручив Богу разрешить свое сомнение. Когда книга раскрылась, чудесно прозвучали слова Господа: “Кто хочет между вами быть большим, да будет вам слугою”. [574] После этого она, хотя и против своей воли, принимает настоятельство и с великой ревнивостью предается трудам. За какую только черную работу она не бралась, которой гнушаются самые последние люди? Черпала из колодца воду, мела пол, колола дрова и с радостью исполняла прочее в этом роде, и охотно приняла на себя службу привратника, чтобы постоянно повиноваться чужому приказу. Так упражнялась она в смирении, с пользой для всех несла бремя настоятельства, держась стези, ведущей к Богу. Рассказать о том, сколь великое множество чудес она сотворила,— дело иного времени, требующее досуга: повествование должно избегать длиннот, чтобы не пресытить читающего. Чудо же, о котором нельзя не поведать, ибо оно завершает житие Евгении и сплетено с последующими событиями, будет рассказано.
Жила в Александрии одна женщина по имени Меланфия, богатая чрезвычайно, но бедная страхом Божиим и добродетелью. Заболев [465] неисцельной и тяжелой болезнью (она страдала приступами озноба, повторяющимися через каждые четыре дня), женщина эта услышала молву, что есть-де некий муж по имени Евгений, ведущий, как все знали, праведную жизнь и дивно врачующий тяжкие недуги. Тотчас она, бросив все, спешит в монастырь и горячо просит освободить ее от мучительного страдания. Евгения, движимая жалостью, своими святыми руками умастив женщину священным елеем, сразу же заставляет ее извергнуть из нутра все вредоносное и, так очистив, делает здоровой. Меланфия отправляется в одно из своих поместий, расположенных по соседству с обителью, и, велев изготовить из чистого золота три сосуда, отсылает их Евгении как благодарственное приношение в монастырскую церковь. А так как Евгения не приняла дара (она говорила, что он не нужен монахам, ибо не полагается владеть им золотом, Меланфии же надлежит продать его в пользу нищих или обремененных долгами), женщина снова пришла к ней. Что только она не говорила и не делала, чтобы уговорить блаженную; в конце концов Евгения соглашается принять золото и пожертвовать его в храм. Но благочестие оказалось причиной греха, так что подтвердилось древнее речение, что нет ничего ближе, чем добродетель и порок.