Житие, проповеди

139

пришел за мной инок, мой друг, отец Филипп. "Пора, пойдем".

Встали мы, помолились. До праха земного поклонился я образу пр. Серафима, затем пошли. Взошли на лестницу, ведущую в ректорские покои, прошли их сквозь и остановились в последнем зале, из которого ход в церковь. В зале полумрак, тихо мерцает лампада... Дверь полуотворена, слышно, поют: "Господи, Боже мой, возвеличился еси зело, во исповедание и велелепоту облекся еси... Дивны дела Твои, Господи". Вошел я в зал, осмотрелся... Тут стоял о. Христофор, поклонился я ему в ноги, он — мне, и оба прослезились, ничего, ни слова не сказав друг другу. Без слов и так было все понятно. Потом я ©стался один, несколько в стороне стояли ширмы, за ними аналой, на нем образ Спасителя, горящая свеча. Я стою в студенческом мундире, смотрю, на стуле лежит власяница, носки. Господи, куда я попал? Кто*, что я? (помнишь, папа говорил?). Страшно, жутко стало... Надо было раздеваться. Все снял, остался в чем мать родила, отложил ветхого человека, облекся в нового.

В власянице да в носках стоял я всенощную за ширмами, перед образом Спасителя. С упованием и верою взирал я на Божественный лик, и Он, кроткий и смиренный сердцем, смотрел на меня. И хорошо мне было, мирно и отрадно. Взглянешь на себя: весь белый стоишь, власяница до пят, один такой ни-

140

чтожный, раздетый, необутый, в сознании этого ничтожества, этой своей перстности, ринешься ниц, припадешь, обхватишь голову руками и... так лежишь... и исчезаешь, и теряешься, и утопаешь в Божественном... "Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас". Мерными, величавыми какими-то торжественными шагами приближался ко мне сонм иноков в клобуках... в длинных мантиях, с возженными свечами в руках подошли ко мне. Я вышел из-за ширмы и меня повели к солее, где на амвоне стоял у аналоя с крестом и Евангелием преосвященный ректор. "Объятие Отчие отверсти мне потщися" тихо, меланхолически, грустно пел хор. Едва вошел я в притвор, закрытый мантиями, как упал ниц на пол — ниц в собственном смысле, лицом касаясь самого пола, руки растянув крестообразно... потом... потом... не помню хорошо, что было... все как-то помутилось, все во мне пришло в недоумение. Еще упал, еще... вдруг, когда я лежал у амвона, слышу: "Бог Милосердный, яко Отец чадолюбивый, зря твое смирение и истинное покаяние, чадо, яко блудного сына приемлет тя кающегося и к Нему от сердца припадающего". Преосвященный подошел ко мне и поднял меня. Дальше давал всенародно перед лицом Бога великие и трудные иноческие обеты. Потом облекли меня в иноческие одеяния, на рамена мои'-надели параман, черный с белым крестом, а кругом его напи-

141

саны страшные и дивные слова: "Аз язвы Господа моего Иисуса Христа на теле моем ношу". Порою так сильно, так реально дают ощущать себя эти слова. Надели на грудь деревянный крест, "во всегдашнее воспоминание злострадания и уничижения, оплевания, поношения, раны, заушения, распинания и смерти Господа Иисуса Христа", дальше надели подрясник, опоясали кожаным поясом, облекли в мантию, потом в клобук, и на ноги мои дали сандалии, в руки вручили горящую свечу и деревянный крест. Так погребли меня для мира! Умер я и перешел в иной мир, хотя телом и здесь еще. Что чувствовал и переживал я, когда в монашеском одеянии стоял пред образом Спасителя, у иконостаса с крестом и свечой, не поддается описанию. Всю эту ночь по пострижении провел в храме в неописуемом восторге и восхищении. В душе словно музыка небесная играла, что-то нежное-нежное, бесконечно ласковое, теплое, необъятно любвеобильное касалось ее, и душа замирала, истаевала, утопала в объятиях Отца Небесного. Если бы в эти минуты вдруг подошел бы ко мне кто-нибудь и сказал: "через два часа вы будете казнены", я спокойно, вполне спокойно, без всякого трепета и волнения пошел бы на смерть, на казнь и не сморгнул бы. Так отрешен был я в это время от тела! И в теле или вне тела был я — не вем. Бог весть! f За литургией 27 сентября приобщался Святых Тайн. Затем старец отвез меня в Гефси-

142

манский скит. Тут я 5 суток безвыходно провел в храме, каждый день приобщаясь Св. Христовых Тайн. Пережил, передумал за это время столько, что не переживу, наверное, того и за всю последующую жизнь. Всего тут было: и блаженство небесное, и мука адская, но больше блаженства. Кратко скажу тебе, родной мой, о моей теперешней новой, иноческой жизни, скажу словами одного отца Церкви — инока: "Если бы мирские люди знали все те радости и душевные утешения, кои приходится переживать монаху, то в миру никого бы не осталось, все ушли бы в монахи, но если бы мирские люди наперед ведали те скорби и муки, которые постигают монаха, тогда никакая плоть никогда не дерзнула бы принять на себя иноческий сан, никто из смертных не решился бы на это". Глубокая правда, великая истина... 22 октября я рукоположен в сан иеродиакона, и теперь каждый день служу литургию и держу в своих недостойных руках "Содержащего вся" и вкушаю бессмертную Трапезу. Каждый день праздник для меня...

О, какое счастье и какой в то же время великий и долгий подвиг! Вот тебе, родной, мои чувства и переживания до пострига и после. Когда я сам все это вспоминаю, что произошло, то жутко становится мне: если бы не помогла благодать Божия, не вынес бы я этого, что пережил теперь. Слава Богу за все!

Октябрь 31. 1908 г. Сергиев Посад

143

ПУТЬ АРХИЕРЕЙСКИЙ

слово при наречении во епископа

(20.12.1919)

Во имя Отца и Сына и Св. Духа!

"Христос, оставил нам образ да последуем стопам Сего. сего ради да течем на предлежащий нам подвиг, в.шрающе на Начальника и Совершителя веры Иисуса. Архиерея Великого, прошедшего небеса ".

(I Петра 2. 21; Квр. 13. 1, 2. 4)

Святители Божий, Ангелы церквей Христовых, Бога Триипостасного, "неисповедимою благостью и богатым промыслом" (6 свят, молит, на веч.), святейшего и чадолюбивей-шего отца нашего Патриарха изволением, Бо-гомудрых святителей Богомудрым советом аз, недостойный, призываюсь ныне к служению архиерейскому, призываюсь "к почести вышнего звания Божия во Христе Иисусе" (Филипп. 3, 14).

В предпразднество Рождества по плоти, Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа предпразднествую архиерейство свое, в день памяти священномученика Игнатия Бого-

145

носца готовлюсь стать носителем великой благодати архиерейской. В сей священный для меня час и достопамятный день, о чем скажу и о чем возглаголю? С чего начну слово мое? С чего? Дабы не услышать из уст Божественной Истины того же упрека, который обращен был к девяти, "не десять ли очистишася, да девять где?" Како не возвратишася воздати славу Богу", но дабы уподобиться тому, который "видев, яко исцеле, возвратися, славя Бога и паде ниц при ногу Его, хвалу Ему воздая" (Лк. 17, 15-18), и я с ним возвра-щуся назад, мысленным взором взираю на путь, мною уже пройденный. Взираю... и видя чудно благодеящую мне на сем пути десницу Божию, такожде "славя Бога, падаю ниц при ногу Его, хвалу Ему воздая". Славою и хвалою слово мое предначинаю "от избытка сердца" (Мф. 12, 34), аще восклицаю гласом евангельским и глаголом пророческим: "исповедаю тися, Господи, Отче небес и земли, яко Ты влек меня и я увлечен. Ты сильнее меня и превозмог... И был в сердце моем как бы огонь горящий, заключенный в костях моих, и я истомился, удерживая его и не мог (Мф. 11, 25; Иерем. 7, 9). Ты влек меня, Господи, к служению Тебе и гласом хлада тонка, тихим веянием ветра "благодати Твоея", влек и бурею земною, вихрем крепким (3 Цар. 19; 11, 19). Вихрем крепким и бурею земною, влек ты меня, когда я сопротивлялся влечению Твоему, со страхом и трепетом повиновался

146

Тебе. Ты влек меня к служению Тебе с самых юных годов, влек через дивные, сладчайшие, умилительные, древние напевы, среди которых я вырос. Влек через Божественную литургию, стоя за которой еще в юности, я всегда распалялся сердцем: "Твоя от Твоих Тебе приносити". Влек через доброшумный благовест колоколов Лавры Сергиевой, под кровом которой 4 года воспитывался я в Академии. Влек через чудодейственную, цельбоносную раку мощей Сергия Преподобного, приходя к которому и челом моим к нему припадая, я всякий раз слышал внутри меня сильный призыв: "Иди, служи Христу"... Влек Ты меня к служению Тебе чрез знакомство со многими духовно настроенными иноками, примером жизни своей заставлявшими меня "иноческого жития правила принимать и с любовью лобызать".