Житие, проповеди

Через неделю у нас новые неприятности: явился сын хозяев, военный. Стал гнать нас и поносить. Хотя мы сами отремонтировали сарайчик и земли наносили на чердак для утепления, обмазали и побелили, и печь сложили. И опять искать угол. Но однажды, только

118

отошла литургия — прискакал верховой с бумажкой, явиться немедленно в НКВД. Там и получил владыка новое назначение — в город Гурьев. Это ужасно далеко и трудно.

Опять дорога. Холодно, снежно, сыро и грязно... В дороге грипп. В Сызрани, куда приехали совсем больные, разбитые, сильный холод. Пересадка на Пензу, а поезд утром. В вокзал не войти — битком набито. Закоченели. Стали думать, что делать. Поедем, поищем номер, может, пустят в тепло. В номерах нас пустили, на ночь, дали комнату, но владыка не ложился: помолившись, причастился и меня причастил во укрепление душевных и телесных сил.

В Саратове опять на вокзале толпы, но здесь все же сели в стороне у стены. Ходили с владыкой смотреть Саратов. Ночью пересели на пароход. На пароходе мы первый раз за неделю поели горячего. Опять пересели на поезд и — на Уральск. Здесь сел с нами военный комиссар г. Гурьева. Узнав, что мы в Гурьев, был к нам внимателен, рассказал, как ехать. "Надо 500 верст автомашиной, — сказал он, — дорога трудная". Утром — в Уральске. Владыка просил в НКВД: "Оставьте меня в Уральске. Зачем в Гурьев? Очень трудное сообщение". Но это было не в их власти.

Пошли искать гостиницу. Нас радушно приняла заведующая, но сказала, что не ручается, можно ли остановиться дольше суток: все номера забронированы. Было 7-ое

119

ноября, под 8-е — праздник Св. Архистратига Михаила. Накануне владыка отслужил тихонько всенощную. Три дня ждали автомашину; наконец и машина пришла. На мой билет потратили последние наши деньги. Клавдия отправилась в Москву собирать копейки, а мы с владыкой и еще 9 чиновников грузовиком — на Гурьев. Меня всю дорогу рвало от качки, не могла есть и пить. Голова кружилась. Ночью остановились в деревне. Была суббота. Про себя служили всенощную. Вошли в избу. Сели у стола. Кругом начальники и владыка с ликом ангельским. Помню, хозяйка позвала его в свою комнату, упала ему в ноги, готова была облобызать их: "Батюшка, ты один, как ангел, как Агнец незлобивый сидел среди зверей, -- говорила она. — Посмотрю на тебя, а у тебя лик ангельский и жалко мне, жалко тебя. Помолись обо мне, благослови дом мой".

Двинулись дальше. Утром остановились в последний раз. Здесь хозяйка ради воскресенья напекла пирогов, нас угощала и спросила: "Батюшка, это дочка твоя?" Я хотела ответить, что нет, но владыка сказал: "Да, да, дочка моя". "То-то, вижу, одна печаточка", — добавила хозяйка. К вечеру добрались до Гурьева. Нас высадили на площади. Я даже корзиночку не могла поднять: рвота измучила. Попросили оставить корзиночку в гараже. Сами отправились искать церковь, нет ли добрых христолюбивых душ, как

120

Луша. Почти дошли до церкви, но встретилась женщина и сказала: "Не ходите. Церковь обновленческая. Идите на кладбище, там старые церковники". И мы пошли на кладбище. Там красная кирпичная церковь. Шла служба. Окружили нас старушки. Мы стали просить пристанища. Одна взялась сводить меня к знакомой. Хозяйка, Александра Степан., приняла нас на одну ночь, накормила печеной рыбой, напоила чаем, а утром проводила к своей знакомой старушке Стефаниде Порфирьевне, вдове, жившей в маленьком домике. Старушка пустила на ненадолго с условием, что купим ей дрова, что мы и сделали. Недели через две, о. диакон кладбищенского храма предложил нам квартиру у своих родственников на краю города. Комната отдельная, через сени; правда, печь разваливалась, но жить можно, и мы перешли. 7—го декабря приехала Клавдия, привезла подмогу, стало полегче, но цены невероятные. Хлеб — 300 р. пуд, картошки ни за какие деньги купить нельзя, рыба и та подорожала. В Рождественский сочельник получили багаж, достали облачение и в первый раз владыка совершил литургию. Из Гурьева владыка писал своим чадам:

Всем, всем моим о Христе Иисусе Господе нашем возлюбленным чадам, их же имена в сердце моем ношу, мир, благодать и Божие благословение.

121

Свершаю длинный и долгий путь с пересадками, утомительными стоянками. Но весь этот путь от Меленков до Москвы, от Москвы до Алма-Аты, от Алма-Аты до Уральска, предстоящий от Уральска до Гурьева на Каспийском море, есть путь дивный и незабвенный. Кратко сказать, что это есть путь чудес от чтения 150 "Богородице, Дево, радуйся"! Порою думается, что Господь нарочито и послал меня этим путем, чтобы воочию показать мне. сколь сильна пред Ним молитва Пречистой Его Матери и сколь действенно приносимое ей с верою архангельское приветствие "Богородице. Дево. радуйся!" Верую и исповедую, яко аз познах, как никогда еще, на совершаемом мною сейчас пути все тепло, всю защиту. весь покров чудного приветствия сего "Богородице, Дево, радуйся!" Это воззвание в самых непроходимых местах пролагало мне углаженную дорогу с верными моими спутниками, в безвыходных обстоятельствах давало выход, располагало нерасположенных ко мне. злые сердца неоднократно умягчало, а несмяг-чавшиеся и обжигало, и посрамляло. Яко изче-зати им. яко дым.

Архангельское приветствие "Богородице, Дево, радуйся!" при полной беспомощности вдруг подавало неожиданную помощь и. притом, с такой стороны, откуда и невозможно было никак ее ожидать, не говорю уже о внутреннем мире среди бурь, о внутреннем устроении при окружающем неустройстве от сего приветствия архангельского. праведно движимый гнев Божий оно от главы нашей отстраняет и самый приговор Судии-Сердце-

122

вед на отменяет. О, великое дерзновение! О, страшное заступление! Из огня страстей изымает, со дна падения горе к небесам восхищает. Ограждайте же себя чаще и усерднее, деточки мои милые, сею стеною нерушимою, оградою сею неразоримою "Богородице, Дево, радуйся!" С сею молитвою никак не погибнем, в огне не сгорим, в море не потонем. Если же сатана, ненавидящий нас, и запнет нас на пути нашем и сшибет нас, то и тогда архангельское приветствие воссылая, воспрянем, восстанем добре, затемненные просветлимся, больные душой исцелимся, загрязненные грехом очистимся и убелимся, яко снег чистотою "высшей небес и чистейшей светлостей солнечных". Мертвые, убитые страстьми, воскреснем, оживем и в восторге духа возопием: Христос воскресе! Воистину воскресе!

Зиму прожили в скудости и нищете. Казалось, Господь оставил нас. Но после Пасхи, на "Живоносный Источник" — милости Божий: нам с почты привезли телегу посылок. Сразу — 22 посылки.

В середине лета — опять посланец из НКВД. Велел немедленно собираться, а мне сказал: "Вы приходите в 6 час. вечера на пристань, поедете вместе, куда, я сказать не могу". Новый удар тотчас сказался на здоровье владыки. Снова приступы сердца и печени. Я просила оставить его дома до парохода, но — бесполезно.

123

Проводила до НКВД. В полдень принесла обед, но он от скорби и болезни не ел. Владыку вывели ко мне, на нем не было лица: "Меня Поместили в камеру без окон, 45" жары, я чуть не умер от духоты", — сказал он.

На пароходе дали каюту и приставили конвоира. Я была тут же, здесь хоть дышать Можно было... Тихо шел пароход, то и дело садился на мель, река не судоходная, наносы песка преграждали путь. Пассажиры впали в уныние. Заболел матрос тифом и умер у нас на руках. Началась паника. Ехали 6-ой день. Наконец, пароход совсем остановился, едва преодолев от Гурьева 300 км. Конвоир пошел в ближайшее селение, снесся с начальством, раздобыл лошадь, посадил владыку, а мы пешком за лошадью. Прибыли в деревню. Провели в ней сутки. А после — машиной в Лбищи. В Лбищах конвоир увел владыку в НКВД, а я одна осталась на площади. Через час за мной пришел конвоир. В НКВД сказали: "Будьте во дворе со своим отцом. Вы свободны, можете сходить на базар". Во дворе я увидала владыку. Он сказал, что будем ждать машину, но куда, не говорят.

Жара невыносимая. Владыку всего облепили блохи. Отвернула рукав рубашки, все усыпано блохами. Снять белье — негде, терпеть — нет сил. В изнеможении он уснул на лавке.

Конвоир принес кусок хлеба. "Отец, я тебе принес хлеба", — сказал он, но владыка дре-

124

мал. Я хотела взять хлеб, чтобы не будить больного и усталого изгнанника — конвоир непременно хотел сам его порадовать и, добудившись, наконец, торжественно отдал хлеб. "Очень благодарен, очень благодарен", — отвечал владыка. Тут стали и другие энкаведисты заботиться. Один юноша вынес стул, его мать — кусочек ватрушки за упокой мужа, Александра, бывшего бухгалтера НКВД, умершего от туберкулеза. "Царство ему небесное. Господи, упокой его душу", — помолился владыка. Начальник в бинокль издали наблюдал за важным узником.