Страница 32 из 33
Во–первых, когда читаются священные книги, они невидимо располагаются вокруг, желая послушать богоугодные речения Святого Духа. Во–вторых, когда кто‑нибудь молится и ведет беседу с Богом, они с большой любовью становятся рядом и молятся вместе с ним. В–третьих, когда кто‑нибудь из‑за своей любви к Богу терпит побои, страдание или плеть, тогда они имеют право воскурить благовоние, умастить и подбодрить того, кто страдает за благочестие.
Ведь написано, что когда безбожник Юлиан отправлялся походом на персов, он решил спуститься к Пифийскому демону, находящемуся в Дафне, чтобы тот дал ему откровение о предстоящей войне — победит он или проиграет. И вот когда он принес жертвы Пифийской статуе, та поведала ему, что не дает откровений в эти дни, так как там лежат самые стойкие и богоугодные мощи славных и трижды благословенных мучеников — Вавилы и трех мальчиков. Тогда нечестивый отступник приказал антиохийцам без трепета и страха перенести их оттуда и положить там, где он хочет, давая, таким образом, свободу лукавейшему духу, явившемуся ему. И тогда все жители города, выйдя со свечами, песнями и мольбой, взяли урну святых и двинулись в путь с песнопением:"Да постыдятся все служащие истуканам, хвалящиеся идолами". Говорили они, не страшась, и что‑то другое. А богоненавистный царь услыхал это и приказал правителю города задержать всех, кто участвовал в молении. Тогда правитель, выбежав на широкую улицу, многих схватил и заключил в тюрьму; в их числе привели к нему и одного мальчика из городской знати, будто бы лет пятнадцати, именем Феодора. Был он прекрасен видом и совершенно безупречен, и говорили, будто он во всеуслышанье называл себя христианином и слугою Христовым. Правитель, долго увещевая его отступить от истины, не смог убедить его.
Увидав, что тот не подчиняется, он приказал повесить мальчика на столбе, высечь и пытать. И вот он был подвешен на кресте и выдержал мучения, а к вечеру его сняли со столба и бросили в заточение.
Проведя несколько дней в тюрьме вместе с остальными заключенными, благочестивый тот мальчик был освобожден, как и все арестованные, после того как беззаконный царь–отступник погиб на войне. Когда, наконец, он оказался дома, стали расспрашивать его друзья, родственники и сверстники вместе с родителями, целуя его раны и говоря ему:"Что чувствовал ты, господин Феодор, когда висел на столбе и святую плоть твою разрывали когтями?"Он же отказался говорить. Все же, долго упрашиваемый, он нехотя рассказал им следующее:"Когда меня подвесили к столбу и начали пытать, сперва я с трудом терпел и, утешая себя, говорил:"Несчастный Феодор, мужественно переноси и терпи эти страдания; иначе ты попадешь в самую середину вечного огня". И как только я это сказал, вдруг вижу: вот четыре евнуха с лицами, прекрасными, как роза. И один из них будто бы держит какую‑то чашу, белую и блестящую, поражающую взгляд человека своим видом и приводящую в экстаз, а у другого в руках позолоченный сосуд, полный божественного мира, словно источающего розовый аромат, остальные же двое держат на вытянутых руках белые, словно снег, покрывала, сложенные вчетверо. Оказавшись позади меня, один из них говорит тому, кто держал сверкающую чашу:"Неси ее ко мне". А тот, поднеся чашу, говорит держащему позолоченный сосуд:"Вылей сюда".
Он опрокинул сосуд, и излилось из него миро, проникнув в глаза мои наподобие молнии и через внутренности мои рассеявшись по всем членам, так что благоухание того мира победило и преодолело ужасные страдания, которые выпали мне из‑за пыток. Наконец, один из них принес то самое полотно и, смочив в чаше, наложил на лицо мое и держал долгое время, так что от приятнейшего того удовольствия я, как уже говорил, забыл свои страдания. Когда наложивший полотно поднял его с моего лица, подошел другой, в свою очередь готовый наложить полотно, и они продолжали делать это до тех пор, пока терзавшие меня не остановились и не сняли меня со столба. И как только это произошло, они в то же мгновение отошли от меня. Я же, лишившись сладчайшего того удовольствия, сильно опечалился и даже хотел еще подвергнуться пытке. Ведь Бог уверяет нас, что это такая вещь, которой ум человеческий ничто не может уподобить. Ибо только начало и зрелище страданий несет испытание, в то время как вся сила производимых пыток не чувствуется, благодаря милости Божьей".
Так, стало быть, мой Епифаний, все тогда и закончилось. Я же поведал тебе об этом, дабы узнал ты, как святые ангелы кадят страждущим во имя Господа". Послушав об этом чуде, Епифаний внутренне задрожал и сказал, рассуждая в сердце своем о праведнике:"Сколь божественны слова человека, которого считают безумцем! А воистину безумные с отвращением смотрят на него, как на паршивого пса посреди города. Увы, в этом городе не найдется другого такого светоча, как этот святой".
Случилось так, что, пока Епифаний размышлял об этом, наступило время божественной литургии. Он встал и отправился в церковь, потому что имел обыкновение всегда с большим рвением принимать участие в литургиях святой Церкви и пользоваться священными книгами для потребностей своей души. А когда он вернулся, стол был накрыт, и они оба отведали даров Господа. Присутствовал при этом и я, недостойный, находясь между святыми Всевышнего, как пес, и наслаждаясь духовными беседами Андрея. Ведь он благодаря Святому Духу понимал языки других народов, какой кто хотел, так же как и трудные места Писания, какое бы ни было непонятным, ибо в этом его образование достигло вершины. Был он также столь чист и красноречив и обладал такой небывалой проницательностью, что благодаря поразительному созерцанию Духа Святого, он знал умопостижимое и чувственное так же хорошо, как двадцать четыре буквы алфавита. Однако он общался только со мной и с Епифанием, когда ко мне являлся или к нему заходил, и никому другому даже ни единого слова по поводу Писания не произнес. Когда мы однажды сидели за трапезой, Епифаний сказал святому:"Отец мой, что означает"хлеб"?"Праведник ответил:""Наилучшее", ибо Мудрец, который должен был назвать его"наилучшим", изъяв йоту и сигму, нарек"хлебом"".
А Епифаний, улыбнувшись на это, снова с великим страхом повел речь о непостижимой божественности, и оба стали говорить, что"божественность есть дух, то есть некий дух, более скрытый, непонятный и невидимый, чем все его творения, весьма сладостный и несущий нескончаемую радость, тончайший, беспредельный и поразительный, скорее умопостигаемый, чем созерцаемый, поскольку сущность его — каков он есть — не поддается описанию, и он не может быть исследован, потому что не вмещается в человеческий ум. Вот почему, когда божественность отворяет очи и становится видимой тому, кому пожелает, в его сердце изливается мед молнии — весьма сладостный — и, не останавливаясь, мощно захватывает его, мягчайший, благостный, невыразимый и вообще ни с чем не сравнимый. А находящееся над небесной твердью (то есть воздух), простирается на такую высоту, какую никто не может постичь. Ибо насколько поднимешься в рассуждении, настолько ниже окажешься, потому что эта вещь бесконечна. Положим даже, ты отыщешь вершину, но что тогда, по твоим предположениям, находится, в свою очередь, выше? Конечно же, грозное пространство, а затем огромное, неоглядное и бескрайнее море. Но оставь это и взгляни вот на что: ниже земли находится вода, под водой — пропасть, ниже пропасти — Аид, ниже Аида — бездна, ниже бездны — Эреб и воздух, темный и непроглядный, и опять: ниже бездны — бездна и ниже хаоса — хаос, и так далее.
Я ведь часто спускался туда в видении, чтобы разглядеть предел земной кручи, и не находил.
И снова прошел я ширь востока и нашел реку, на которой лежало небо, запирая изнутри поверхность земли. И я вдруг увидел оттуда множество вод земных и небесных, текущих на восток, светящихся, белых и неописуемых. И снова я подался наверх и едва смог выйти из‑под массы вод".
А после этого святой снова говорит ему:"Посмотри, сладчайшее мое дитя, какова будет у меня последняя речь к тебе, потому что более ты не взглянешь и не увидишь меня, ни живого, ни мертвого, ни даже мысленно. Я же расскажу тебе начистоту все, что в конце концов случится с тобой, чтобы ты всегда помнил обо мне и непрестанно хранил слова мои. Ведь после кончины отца твоего тебе предстоит принять монашескую схиму и стать знаменитым, по милости и благодати Единородного Сына Божьего. И распространится молва о тебе, хотя и изменится имя твое в схиме. И когда овдовеет эта святая церковь, Господь побудит тебя стать светочем и проводником, и опытнейшим пастырем заблудших душ. Тебе также предстоит проповедовать имя Христово, и жребий твой будет среди святых. Но ты, дитя, имей в душе своей страх Божий и люби Его всем сердцем своим, и молись Ему непрестанно с обильными слезами. Вспоминай и меня всегда в священных твоих приношениях, когда, совершая литургию, ты будешь стоять пред Господом в великом благоговении и смирении. Послушай, Господь Бог будет тебе защитой, предоставив тебе более того, что ты заслужишь сам, а благословенная и прославленная Богородица станет наставницей и помощницей тебе. Посему подойди сюда, дитя, и давай вместе преклоним колени пред Господом и в последний раз помолимся".