Взыскующие града

Родная моя, жалко мне того письма, оно было ласковое. И сообщил я тебе там известие, что буду на помолвке племянника Владимира Т<рубецкого> в Москве 26го[1204]. Со мной туда, по-видимому, поедет сын Саша. Поедет ли еще кто-нибудь, не знаю, не думаю. Родная моя, милая, дорогая и ласковая, — ты видела, что я тебя обожаю. Хорошо с тобой; но как бывает грустно и тяжело возвращение домой. Больно, моя дорогая, быть таким мучителем, причинять такую боль. Что же касается здоровья, то теперь — острая забота — Сережа. Так слаб, что от партии в крокет утомляется вдребезги. Вот кому может понадобиться заграница! Исхудал до последней степени. Разумеется, это действует плохо и на нее! Разумеется, настроение удрученное.

Я сюда донес мой воинствующий пыл против Кассо и облегчил душу, написал и отправил в "Речь": они прислали корректуру прежней статьи, обещая напечатать, но не теперь, а позже, когда пройдет "мертвый сезон". Я, напротив, настаиваю, чтобы они печатали теперь же, пока не съехались студенты, чтобы беспорядки, которые возникнут, не были отнесены на мой счет, да и не желаю я волновать студентов. А статья вышла очень крепкая, да и назначенным профессорам там досталось как нельзя крепче.

Работа моя пока стоит: читаю Федорова. Этот яркий мыслитель во многом утопист, и тебе понравился бы, хотя в слишком большом количестве он надоедает, тем более, что пишет скверно.

Рожь убираем и молотим. Но все это пустяки. А вот, что не пустяки,что я тебя обожаю! Ты моя милая, хорошая, радужная, дорогая, светик и сонышко, и мучительница! Ах, дорогая, трудно жить на свете! Вот что еще — береги ты своего Мику: уж очень он желт и бледен. Мягко воздерживай от шахматного переутомления. Скажи ему от меня, что так нельзя. А Маруську крепко расцелуй. Крепко, крепко, крепко и без конца тебя целую, много, много раз.

393. С.Н.Булгаков — В.Ф.Эрну[1205] <31.07.1912. Кореиз — Кастель Гандольфо>

Кореиз

Дорогой Владимир Францевич!

Немедленно отвечаю на Вашу открытку. Я ответил Вам (хотя и с опозданием) на Ваше письмо, надеюсь, что Вы письмо все-таки теперь получили (хотя оно и не заказное). Огорчаюсь Вашим недугом, даст Бог, Вы скоро поправитесь, но это служит подтверждением, что в Москве Вам жить постоянно нельзя, и придется Вам с этим примириться (кажется, Вы и примирились). Пожалуйста, долечитесь до конца, ангины бывают скверные, именно в смысле осложнений. Я совершенно здоров и благополучен, только начинаю с унынием помышлять о близости Москвы и начале сезона.

Реального срока представления статьи я Вам обозначить не могу (напишу из Москвы), но ясно, что до Рождества сборник не выйдет, прежде всего, я сам не буду готов, потому что уеду отсюда с пустыми руками, только с начатой в голове статьей (о философии и религии, — род критических пролегомен к "догматическому богословию"), хотя и работаю добросовестно.

Да хранит Вас Господь! Привет Евг. Давыдовне от нас обоих.

Любящий Вас С.Б.

394. С.Н.Булгаков — В.Ф.Эрну[1206] <12.08.1912. Кореиз — Кастель Гандольфо>

12 августа 1912 г.

Дорогой Владимир Францевич!

Очень огорчает меня ваше нездоровье. Вы правы: мы, как коллектив, терпим удар за ударом, а гессенята процветают. Какой ущерб для Вас и для нашего дела, что Вас нет в Москве. Я так теперь смотрю: я сам должен делать все, что могу, лишь бы Бог дал сил, а ни на какие осязательные для себя результаты не рассчитываю, — так уж не разочаруешься. В этом отношении гордая внешними замыслами юность миновала. Впрочем, мне этих замыслов, основанных на иллюзиях, или вернее, на ложных перспективах, и не жалко, тем более, что душа как-то все юнее становится с годами…

Разве я не писал Вам своевременно (а у меня уж перепуталось, кому и что я писал), что выяснилось из разговоров между собой (особенно с Евгением Николаевичем) и из переписки с сотрудниками, что выдержать полемический характер сборника нам не удается, да и не следует за него держаться, и потому следует предоставить сотрудникам большую свободу выбора тем. При этом ясно, что при общности религиозной веры нашей в области философского умозрения у нас, естественно, могут быть (и есть) разные оттенки, даже просто, разные концепции, которые каждый может развивать лишь от своего имени. При полемическом же характере сборника вся сила была бы в единстве удара, иначе нас уловят в философском разброде наши противники. Потому, естественно, предмет сборника определился, не о современных мерзавцах в философии, но в основных проблемах религиозно-философического мировоззрения, при чем мерзавцы будут только для затравки или поводом. Я в конце концов и по существу склоняюсь к тому выводу, что на детальную полемику у нас не хватит сил, времени, возможности, ведь ихняя машина работает всеми шестернями, и ходить со шваброй и смывать, что каждый из них наваляет, мы, все равно, не можем. И то доброе, что есть у них, тоже легче принять в положительном изложении. Конечно, основные течения отразятся силою вещей в сборнике.

Повторяю, это не была личная моя перемена плана, а учет обстоятельств, итог всей переписки и разговоров. Лично же за себя скажу, что сейчас я даже из "послушания" был бы неспособен писать отдельно и специально о каком-либо из мерзавцев, и так отвращается душа моя от этой мертвечины, как бы ни был силен ее трупный яд. Потому я взял для себя темой проблему, очередную в моем собственном философическом развитии. Но на беду чувствую. что не могу с нею справиться к сроку, — не такая это тема, и не могу уже от нее освободиться, пока не созреет. По выяснении положения сборника в Москве решу, как быть далее: может быть, с болью и скрепя сердце, вырежу кусок из целого и сварганю для сборника этюд или об отдельном представителе религиозной философии (конечно, не из мерзавцев, а из философов настоящих), или об отдельной стороне проблемы. Если бы я был свободен от необходимости дать статью в сборник, вообще непременно писать (тяжела ты, шапка Мономаха!), то я, конечно, ждал бы естественного созревания. Вы это понимаете.

Итак, в сборнике напечатаются статьи:

Трубецкого — "Метафизические основы трансцендентализма"[1207], — о трансцендентальном методе; очевидно, он хочет определить свою позицию к неокантианству.

1) Я — "Проблема философии религии".

2) Павел Флоренский — "Коген"[1208] (еще не брался, он кончает выросший и все вырастающий "Столп").

3) Аскольдов — свое введение в метафизику, кажется, приурочивает к критике Риккерта, но первоначально отказывается от этого сужения.

4) Эрн — ?

5) О Бергсоне хотел писать Николай Александрович, но отказался вообще писать, не желая отвлекаться от книжки, потому Бергсон свободен, и если захотите его взять, то спишитесь с Н<иколаем> А<лександровичем>.

6) Лопатин? — о каком-нибудь (эмпириокритике или имманенте) авторе из неокантианцев, но он вообще сомнителен.

7) Карпов — натурфилософские темы? <нрзб> (это моя инициатива пригласить его)[1209].

8) Зеньковский — о Гартмане[1210].

Возможно, что набежит еще одна-две статьи.

Вот и определяйте свою личную тему. Мне представляется, что ввиду того, что Вы свое философское кредо разовьете в своей книге, Вам можно было бы написать здесь об авторе. Для меня лично интереснее итальянцы, потому что их я не знаю, а Бергсона знаю. Вы скажете, что сборник не выдержан по плану, — знаю сам, но по одежке надо протягивать ножки, и поверьте, что много я и все мы думали над этим планом, иного выхода нет, да и теперешний сборник может быть интересен. Следующий наш сборник, я думаю, должен быть посвящен мистике и мистикам (в том числе теософии). Это для нас прямая обязанность и завлекательнейшая задача. Последнее время я много об этом думаю. И, кажется мне, к этому замыслу можно близко привлечь о. Павла Александровича, судя по нашей переписке с ним.

Я читаю это лето Эригену (в немецком переводе) и невольно думаю о том, как важно, чтобы этот мыслитель был поскорее дан русской публике. И потому решил предложить "Пути" поставить это на первую очередь*.

<сноска С.Булгакова>: В сущности, это много нужнее немецких идеалистов, например, Фихте, предложенного князем.

13 августа.

Вы спрашиваете: приеду ли я на Рождество? Разве можно так далеко загадывать? По крайней мере, искушенный судьбой, я не могу. Скажу лишь, что мне страстно хочется в Италию (а еще более, пожалуй, в Грецию, куда я мечтал попасть летом через Константинополь, но это невозможно из-за политических и иных осложнений)[1211]. Однако, если пригонять выпуск сборника, ко 2-му полугодию, то, по всей вероятности, я буду должен на Рождество писать именно статью для него, потому что ранее мне писать некогда. Вообще очень я себя обременю тем, что приеду с пустыми руками, но ведь нельзя же только писать, не мешает и подумать и почитать. Поэтому вопрос об Италии стоит открытым.